ИЗ ИСТОРИИ ДИПЛОМАТИИ

 

«Око всей

великой

РОССИИ»

 

Об истории русской дипломатической службы XVI—XVII веков

 

Москва

Международные отношения

1989

 

ББК 63.3(2)45 0-51

 

Ответственный  редактор — д-р ист. наук, проф. Е. В. ЧИСТЯКОВА

Составитель — канд. ист. наук Н. М. РОГОЖИН

 

Коллектив авторов

А. П. Богданов  (канд. ист. наук), И. В. Галактионов  (канд. ист. наук),

М. П. Лукичев (канд. ист. наук), Н. М. Рогожин (канд. ист. наук),

Е. В. Чистякова (д-р ист. наук)

 

Для иллюстраций использованы материалы Центрального государственного архива древних актов

 

 «Око всей великой России». Об истории русской дипломатической службы XVIXVII веков / Под ред. Е. В. Чистяковой, сост. Н. М. Рогожин. — М.: Междунар.   отношения, 1989. — 240 с. — (Из истории дипломатии).

 

ISBN 5-7133-0059-5

 

Рассказывается о месте России в международных отношениях XVIXVII веков, о формировании Посольского приказа и его подразделений, его работе и составе служащих. Отмечается роль Посольского приказа в развитии культуры России. Читатель познакомится с деятельностью выдающихся русских дипломатов того времени: И. М. Висковатого, братьев Щелкаловых, Алмаза Иванова, А. Л. Ордина-Нащокина, А. С Матвеева, В. В. Голицына.

Для широкого круга читателей.

 

О

0503020200-038

53-89

003(01)-89

 

© «Международные отношения», 1989

_______________________________________________________________________

ОСRAspar, 2012.

 

 

 

 

Содержание

 

ВВЕДЕНИЕ

(Е. В. Чистякова)

1

«ОКО ВСЕЙ ВЕЛИКОЙ РОССИИ»

(Я. М. Рогожин)

2

ДЕЛА ПОСОЛЬСКИЕ

(Я. М. Рогожин)

3

«ПОСОЛЬСКИХ ДЕЛ СБЕРЕГАТЕЛИ»

Иван Михайлович Висковатый

(Н. М. Рогожин)

Братья Щелкаловы (Я. М. Рогожин)

Алмаз Иванов (М. П. Лукичев)

Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин (Е. В. Чистякова, И. В. Галактионов)

Артамон Сергеевич Матвеев (Я. М. Рогожин)

Василий Васильевич Голицын (А. П. Богданов)

ПРИМЕЧАНИЯ

 

Введение

 

XVIXVII века — переломный этап в истории наро­дов Старого Света. В странах Западной Европы нача­лось разложение феодального строя и формирование в его недрах капиталистических отношений. В эти века значи­тельно изменилась политическая карта Европы, усложни­лась социальная структура общества, обострилась клас­совая и идеологическая борьба в нем. Прелюдией к ран­ним буржуазным революциям стали Реформация и Ве­ликая крестьянская война в Германии. За ними после­довали нидерландская и английская революции, нанесшие удар по феодальным устоям в Европе.

На равнинах восточной части материка шло образо­вание Русского централизованного государства, феодаль­ного по социальной основе, сословно-представительного по политическому устройству, в котором великорусское племя объединилось как политическая народность. В сос­тав Московского княжества вошли к середине XVI века владимирско-суздальские, новгородские, псковские, муромо-рязанские, смоленские и верхнеокские земли.

На западе Европы сложились национальные государст­ва англичан, французов, испанцев и голландцев. Каждое из этих государств стремилось утвердиться на Евро­пейском континенте и завоевать мировые торговые пути. Англия, например, в XVI веке и позже вела упорную борьбу с Испанией и Голландией за морское господство. А Франция стремилась расширить свои владения на юге и востоке, вступив в длительную, тянувшуюся почти два столетия борьбу с Габсбургами. Соперники создавали коалиции и вовлекали в военно-политическую борьбу дру­гие страны Европы и Азии.

Центр Европейского континента от Северного и Бал­тийского морей до берегов Средиземного моря занимала «Священная Римская империя германской нации». Импер­ская корона находилась в руках австрийских Габсбур­гов, им подчинялись Чехия, часть Венгрии, большая часть немецких княжеств и ряд итальянских городов. Опираясь на союз с Испанией и папой римским и собрав под свои знамена все силы Европы, Габсбурги проводили вели­кодержавную политику и препятствовали образованию национальных государств.

На севере Европы в ряд могущественных стран в XVI веке выдвинулась Швеция. К середине XVII века, побе­див своего основного конкурента — Данию и потеснив Речь Посполитую и Россию, Швеция заняла главенствую­щее положение на Балтике. Ее великодержавные амбиции установить господство над Балтикой встречали сочувствие французского двора и ожесточенное сопротивление Гол­ландии, Дании, Речи Посполитой и России.

На Балканском полуострове, по берегам Черного и Азовского морей, на Северном Кавказе и по части За­кавказья прошла граница Османской империи — крупней­шего государства средневекового Востока. Агрессивная по своей сути внешняя политика Оттоманской Порты в XVIXVII веках дестабилизировала огромный регион Юго-Восточной и Центральной Европы и оказала серьезное влияние на международное положение Империи, Польши и России.

К востоку от Карпат и Одры до Днепра и Север­ного Донца, от Балтийского моря на севере до Запо­рожья на юге раскинули свои владения Королевство Поль­ское и Великое княж'ество Литовское, объединившиеся с 1569 года, согласно Люблинской унии, в Речь Пос­политую. Сложилось многонациональное государство, в состав которого вошли Украина, Белоруссия и часть Рос­сии. В XVIXVII веках Речь Посполитая — одно из круп­нейших государств Центральной и Восточной Европы.

Восточным соседом Речи Посполитой было Российс­кое государство, которое во второй половине XVI века и особенно в XVII веке значительно укрепило свои южные, юго-восточные и восточные границы: после длительной осады войсками Ивана IV в 1552 году пала Казань, а через четыре года была присоединена Астрахань. Россия стала полновластной хозяйкой волжского водного пути, построив в XVI веке города Самару, Саратов, Цари­цын и др. В 1557 году в состав России вошли башкир­ские земли, успешный поход Ермака (1581 г.) привел к падению Сибирского ханства. Отряды казаков, прошед­шие по Сибири в XVII веке, закрепили присоединенную территорию постройкой городов Тюмени, Тобольска, Туринска, Братска, Сургута, Березова и др. Россия стала не только европейской, но и азиатской страной.

Когда распалась Ногайская Орда, врагом России остал­ся крымский хан — вассал турецкого султана. Возомнив себя наследником золотоордынской власти, он вступал в антирусские блоки и совершал со своими ордами опусто­шительные набеги на южные уезды России. Для борьбы с этим злом русское правительство строило оборони­тельные «засечные» линии и поддерживало заслон в виде поселений донских и запорожских казаков.

Перед внешней политикой России XVIXVII веков стояли три первоочередные задачи, решение которых было целью всех дипломатических акций того времени. Надо было, во-первых, сломать барьер на пути к Балтийскому морю, воздвигнутый Ливонским орденом и Швецией; во-вторых, остановить польскую феодальную агрессию на восток, отвоевать русские земли, захваченные польско-литовскими феодалами, воссоединиться с Украиной и Белоруссией; в-третьих, пресечь агрессию турок и татар, ликвидировав осколки Золотой Орды.

Решение каждой из этих задач требовало огромного напряжения сил страны и искусной дипломатии, так как все они были тесно переплетены между собой и задевали интересы не только ближайших соседей России, но и боль­шинства стран Западной Европы. К тому же развернув­шееся со второй половины XVI века соперничество на Европейском континенте между Францией и Империей Габсбургов оказывало серьезное влияние на ситуацию в Восточной Европе и осложняло для России проблему по­тенциальных союзников.

В годы Ливонской войны (1558—1583 гг.) Россия не смогла пробиться к берегам Балтийского моря, овладеть Западной Двиной, был даже утерян ряд старинных рус­ских городов по Финскому заливу и Ладожскому озеру. После новой войны со шведами (1590—1595 гг.) потери русских были возвращены, и по Тявзинскому миру (1595 г.) Россия удержалась на берегах Финского за­лива.

Но  последующие  бурные  события  Смутного  времени в начале XVII века привели Россию к сильному разорению, снизили ее международный престиж. Московское государ­ство было отброшено с западных позиций, занятых в XVI веке: шведы потеснили его с берегов Балтийского моря, поляки, захватив Смоленскую и Северскую земли, отрезав Россию от Днепра, стали у ворот Москвы и даже на некоторое время захватили ее. Царская казна была пуста, город разорен. Московские бояре в 1612 году писа­ли в окружной грамоте по городам: «Со всех сторон Московское государство неприятели рвут; у всех окрест­ных государей мы в позоре и в укоризну стали»1.

Новая династия Романовых должна была направить огромные народные силы, чтобы возвратить потерянное до нее, — «это был ее национальный долг и условие ее прочности на престоле»2. Поэтому войны, которые ве­дут первые Романовы, преследуют цель — отстоять то, что принадлежало России, и вернуть то, что было ею утеряно. Возобновив внешнеполитическую активность, Рос­сия должна была решать задачи, завещанные XVI веком, в новых условиях: в Европе бушевала Тридцатилетняя война (1618—1648 гг.), разбросавшая страны в два про­тивоборствующих лагеря: габсбургский во главе с импе­ратором и антигабсбургский во главе с французским коро­лем. Каждое из государств, втянутых в этот общеевропей­ский конфликт, стремилось заключить союз или завязать дружественные отношения с Русским государством, что­бы обеспечить себе тыл с востока и получить выгод­ный рынок. Поэтому круг внешних сношений России, которую вовлекают в различные политические и экономи­ческие союзы, складывающиеся в Европе, значительно расширяется в период правления первых Романовых, русская дипломатия выходит на международную арену в новом качестве, международный престиж России под­нимается на новую высоту, несмотря на то что государство сильно ослабло в период Смуты. Приезд иностранных посольств становится обычным явлением в Москве, как и пребывание московских послов в различных европей­ских столицах.

Меняется и внутреннее положение в Русском госу­дарстве: начинает развиваться сельское и промышленное производство, завязываются торговые связи, исчезают пе­режитки феодальной раздробленности. Монархия с Бояр­ской думой и боярской аристократией перерастает в абсолютную, совершенствуется аппарат власти, и реорганизует­ся армия — создаются полки нового строя.

Из трех основных внешнеполитических задач XVII ве­ка главной оставалась борьба с Речью Посполитой вплоть до 1667 года (Андрусовского перемирия). На это были свои причины: во-первых, Речь Посполитая, захватив Смо­ленск в годы интервенции и навязав России Поляновский мирный договор (1634 г.), продвинула свои границы на восток, постоянно угрожала Москве и покушалась на национальное существование Русского государства; во-вто­рых, начало формирования русской (великорусской) на­ции ускорило рост национального самосознания русского народа, укрепились связи с единокровными народами Ук­раины и Белоруссии, боровшимися против панско-католического гнета.

В середине XVII века, когда на Украине разверну­лась национально-освободительная война под руководст­вом Богдана Хмельницкого, русское правительство после длительных обсуждений решило поддержать гетмана, что неминуемо должно было привести к войне с Речью Пос­политой.

Чтобы собрать силы для этой войны, России надо было обезопасить себя от возможных столкновений с дру­гими ее соседями. Русское правительство пошло на ком­промисс в отношениях со Швецией, заключив с ней Сток­гольмский договор (1649 г.), по которому выплатило 200 тыс. рублей за перебежчиков; оно настойчиво искало пути сохранения мира в отношениях с татарами, одновременно укрепляя южные границы.

Переяславская рада 8 января 1654 г. провозгласила воссоединение Украины с Россией. Летом того же года на русско-польском фронте развернулись боевые дейст­вия. За два первых года войны были освобождены Смо­ленская и Северская земли, большая часть Белоруссии и Литвы. Отряды Б. Хмельницкого доходили до Львова и Люблина.

Затем военные действия приостановились: в 1656 году в войну вмешалась Швеция, которая хотела добить Речь Посполитую с севера и не допустить прорыва России к берегам Балтийского моря. Россия заключила перемирие с Речью Посполитой и в 1656 году начала войну со Швецией, чем спасла Речь Посполитую от разгрома.

В 1658 году начался второй этап борьбы с Речью Посполитой, окончившийся тяжелейшими неудачами для русских. Речь Посполитая в 1660 году заключила со Шве­цией Оливский мир и бросила все силы против России; Литва и Белоруссия были утеряны.

К концу 13-летней русско-польской войны после про­вала похода короля Яна Казимира на Украину обе сто­роны были совершенно истощены. Начались переговоры, завершившиеся заключением в 1667 году Андрусовского перемирия сроком на 13,5 лет. К России отошли Смо­ленск с областью, Северская земля с Черниговом, Киев — сначала на два года, а фактически навсегда. Это был крупный успех русской дипломатии: перевес сил оказался явно на стороне России, и это привело в 1686 году после долгих дипломатических дебатов к заключению с Речью Посполитой «Вечного мира», утвердившего присоедине­ние Левобережной Украины с Киевом к России.

Россия вступила в тесные союзнические отношения с Речью Посполитой. Создав союз вместе с Империей и Венецией, эти страны обязались совместно бороться против агрессии Оттоманской Порты и Крымского ханст­ва. Андрусовский договор провозгласил, а «Вечный мир» закрепил русско-польское сближение и указал дальнейшее направление внешней политики России — поиски путей для совместной борьбы с общими врагами славянских на­родов.

Сложными и неоднозначными в XVII веке были рус­ско-шведские отношения, камнем преткновения которых на протяжении длительного времени было владение бе­регами Балтийского моря. После просьбы царя Василия Шуйского (1552—1612 гг.) о помощи у Швеции в борьбе против Лжедмитрия II со Швецией был заключен договор, в результате которого шведы направили в Россию под видом помощи отряд под предводительством генерала Делагарди. Целью «помощи» был захват северо-западных русских земель, тем самым Россия была отброшена от берегов Балтийского моря. Шведская интервенция закон­чилась заключением Столбовского мирного договора (1617 г.), по которому первый царь династии Романовых Михаил вынужден был уступить то, что было отвоевано в свое время при царе Федоре.

Россия была ограблена этим договором: шведы, создав искусственный барьер, препятствовали торговле и обще­нию России с европейскими странами и захватили все выгоды транзитного торга.

В то время как в Европе шла Тридцатилетняя война, Россия, стремясь отвоевать Смоленск у Речи Посполитой, пошла на сближение со Швецией, только что закончившей очередную войну с Речью Посполитой. Но после гибели Густава Адольфа (1632 г.) правительство Швеции не ока­зало помощи России, что сказалось на итогах Смоленской войны и вновь привело к обострению русско-шведских отношений, которые еще больше ухудшились в конце 40-х годов XVII в., когда Швеция после завершения Трид­цатилетней войны Вестфальским миром (1648 г.) потребовала от России возвратить беглых карельских и ижорских крестьян, перешедших после Столбовского мира на территорию России. В первые годы русско-польской вой­ны, решая свою стратегическую задачу — обеспечить геге­монию на севере Европы и превратить Балтийское море в свое внутреннее, Швеция внезапно напала на Польшу и захватила Варшаву и Краков. Одновременно она «пере­няла путь» русской армии к Балтийскому побережью.

Зимой 1655/56 года правительство царя Алексея и его дипломаты решали дилемму: либо продолжать войну с Речью Посполитой и обречь ее на разгром, либо насту­пать против шведов и попытаться дипломатическим пу­тем закрепить военные успехи на польском фронте. Побе­дило второе мнение, и летом 1656 года началась русско-шведская (Первая Северная) война.

Война длилась недолго. Она не была обеспечена дипло­матически: боевые действия России не были поддержаны ни поляками, ни датчанами, и шведам удалось морем перебросить подкрепление в Ригу. Война не была обеспе­чена и материально: в русской армии не было доста­точно кораблей, чтобы блокировать Ригу с моря, артил­лерии крупного калибра, чтобы разрушить крепость, не хватало продовольствия. Из-за голода среди солдат нача­лись волнения. Осенью того же года царь приказал снять осаду Риги.

В связи с осложнением положения на Украине и во­зобновлением в 1658 году войны с Речью Посполитой Россия пошла сперва на заключение трехлетнего пере­мирия со Швецией, достигнутого в Валиесари (1658 г.), а затем уступила шведам все приобретенное в ходе войны, приняв по Кардисскому договору (1661 г.) условия Столбовского мира.

Решение балтийского вопроса вновь было отложено почти на полстолетия, хотя оно было необходимо для экономических, политических и духовных интересов стра­ны, живого общения России с передовыми странами За­падной Европы, вступившими на путь капиталистического развития.

Третье направление внешней политики России — юж­ное, связанное с борьбой против турецко-татарской агрес­сии, в XVIXVII веках развивалось драматически и, постепенно набирая силы, в последней четверти XVII века стало ведущим. Дело в том, что во второй половине XVI века при Сулеймане Великолепном (1495—1566 гг.) Тур­ция достигла наивысшего могущества и расширила свои владения на Балканах, угрожая странам Центральной и Южной Европы. А на востоке Европейского континента вместе со своим вассалом — крымским ханом турецкий султан вступил в ожесточенную борьбу с крепнущим Рус­ским централизованным государством и с народами Украи­ны, входившими в состав Речи Посполитой.

В XVII веке Крымское ханство продолжало оста­ваться паразитическим государством с низким уровнем производительных сил. Ультимативные требования выпла­ты дани и хищнические набеги на русские и украинские земли крымский хан мотивировал тем, что он является наследником Золотой Орды.

Ко второй половине XVII века границы России про­двинулись далеко на  юг, а на  путях  вторжения  татар (ногайский, муравский и кальмиусский  шляхи) выросли десятки   новых городов-крепостей, соединенных между собой от Белгорода до Тамбова системой  укреплений, получивших название Белгородской засечной черты. В дополнение к  ней  чуть позже были  построены Сим­бирская и Изюмская  черты,  еще  больше  затруднявшие прорыв татарской конницы во внутренние уезды России. Изменилась и международная обстановка. Все реже во второй половине XVII века стала сра­батывать изуверская дипломатическая тактика Османской империи и Крымского ханства в отношении своих север­ных  соседей — России  и  Речи  Посполитой — «разделяй и властвуй». Если раньше магнаты Речи Посполитой охра­няли   лишь   свои   замки,   иногда   подкупали   и   натрав­ливали татар на казаков и Россию, расплачиваясь за эту «помощь» имуществом и кровью украинского народа, то после войны со Швецией и Россией, когда отряды татар разорили и опустошили немало исконно польских земель, а султан  стал угрожать национальному   существованию страны, появился взаимный интерес к сближению Рос­сии и Речи   Посполитой для совместных действий на юге против агрессии Османской империи. Условия для сближения окончательно сложились после успехов русской армии и  казаков   под Чигирином в 1677—1678 годах. Именно там были похоронены ту­рецкие планы захвата Украины и прорыва в центр Ев­ропы с востока. В этой войне со всей отчетливостью проявилась сила наступательных действий русско-укра­инской армии против турецких янычар и татарской кон­ницы, были осознаны потенциальные возможности совместных действий русской и украинской армий.

Эту линию перехода от обороны к стратегическому наступлению против Турции и Крыма, лишь наметившую­ся в Чигиринской войне, русское правительство и его дипломатия проводили и позже.

Вступив в антитурецкую Священную лигу, куда входили Империя, Венеция, и заключив с Речью Посполитой в 1686 году «Вечный мир», Россия продолжила политику наступления против Османской империи. Крымские похо­ды В. В. Голицына (1687—1689 гг.) — яркий пример наступательной стратегии России. И хотя его походы не принесли желаемых результатов, все же они содейство­вали ослаблению Турции и показали возможность про­рыва России к берегам Черного, моря и освобождения Причерноморья от господства Оттоманской Порты и ее вассала — крымского хана.

Такую же линию во внешней политике Посольский приказ рекомендовал правительству Нарышкиных после падения Софьи и В. В. Голицына. В конце XVII века успешно завершились Азовские походы Петра I (1695— 1696 гг.). Стратегическая задача России на юге была выполнена.

Чтобы закончить характеристику международного по­ложения и основных проблем внешней политики России этого времени, следует особо сказать о ее связях со стра­нами Востока, в поисках, расширении и укреплении которых в XVII веке деятельное участие принимал Посольский приказ.

На рубеже XVIXVII веков Северный Кавказ и За­кавказье были раздроблены на множество мелких кня­жеств, непрерывно воевавших друг с другом. В их борьбу вмешивались, с одной стороны, Оттоманская Порта, а с другой — не менее агрессивная шахская Персия.

Русское централизованное государство, границы кото­рого вплотную подошли к Каспийскому морю и горам Кавказа, стало для народов Северного Кавказа и Закав­казья единственным покровителем и защитником от ино­земного владычества. Приняли подданство России калмыки, кабардинцы и кумыки, некоторые владетели Дагестана, тарковские и кайтагские князья, получив жалованные гра­моты царя на свои шемхальства. Однако реальная по­мощь России была невелика: жизненные интересы ее ре­шались на берегах Балтийского, а не Каспийского моря, на полях Смоленщины и Украины, а не в горах Кав­каза.

Когда в начале XVII века усилилась агрессия шах­ской Персии против народов Северного Кавказа, особенно Дагестана, русское правительство заявило решительный протест и потребовало от шаха не нападать на русских подданных в Кабардинской и Кумыцкой землях. И хотя к концу этого века почти весь Дагестан был завоеван персами, торгово-экономические и политические связи России с народами Северного Кавказа и Закавказья про­должали расширяться через Терской городок и Астра­хань. Эти связи помешали шаху укрепиться на Северном Кавказе 'и способствовали развитию отношений между кавказскими и русскими народами. Особенно активными были военно-политические отношения с кабардинцами и калмыками, отряды которых участвовали с середины XVII века в боях против крымских татар, в походе русской армии на Чигирин.

В течение XVII века продолжали расширяться связи России с Грузией и Арменией. Закавказские правители искали у России покровительства в борьбе с персидско-турецкой агрессией. В 1639 году кахетинский царь Теймураз присягнул на верность русскому царю, а в 1651 году его примеру последовал имеретинский царь Алек­сандр. Правивший до него царь Арчил переехал со своей свитой в Россию. Он основал грузинскую колонию в Москве и создал в селе Всехсвятском первую грузинскую типо­графию. В 1667 году был заключен договор с «Армян­ской торговой компанией», показавший большие потен­циальные возможности экономического общения между Россией и Закавказьем.

Со среднеазиатскими феодальными владениями у Рос­сии складывались в это время мирные отношения, осно­ванные на торгово-экономических интересах. Оживленная торговля с ними поддерживалась тремя путями: караван­ным — от Яика к Аральскому морю, хивинской дорогой — через Каспийское море и туркменские степи и, наконец, северным путем — через Казахстан в Тобольск и По­волжье. Русская торговля с Бухарой и Хивой велась не только с частными лицами, но и с правителями этих государств через доверенных лиц. Из Бухары, например, в Россию поступали ткани, каракуль, ковры и шелк-сырец. Россия же вывозила в Бухару металлические изделия, скобяной товар, посуду и пушнину.

Более или менее регулярными были и дипломатичес­кие контакты. Переговоры с послами Хивы и Бухары касались главным образом торговли, чтобы между сто­ронами «был путь чист и не заперт», а «послы и ку­пецкие люди на обе стороны ехали бы без урыву».

Одновременно с установлением регулярных торговых связей со странами Средней Азии возобновились попыт­ки русских купцов добраться в Индию, а индийских — в Россию.

Продвижение русских землепроходцев в Сибирь и на Дальний Восток, постепенное освоение новых террито­рий значительно приблизили Россию к Монголии и Ки­таю. С 1616 по 1678 год к алтынханам Монголии было отправлено 11 посольств. Это положило начало длитель­ным дружественным связям России с Монголией. Од­новременно русские делают попытку достичь Китая — огромной страны с древней высокой культурой. Однако этому препятствовало агрессивное направление политики маньчжурской династии Цин3. С большим трудом в течение XVII века устанавливались связи русских торговых людей с Китаем через Селенгинский острог, а с 1658 года — через Нерчинск. Китайские купцы посещали Тобольск и другие города Сибири, привозя на ярмарки шелк, фар­фор, чай и драгоценности.

Помимо торговых связей в XVII веке с Китаем уста­новились и дипломатические контакты: с 1616 по 1675 год Китай посетило не менее четырех послов.

После пограничного столкновения из-за Албазинского острога в 1689 году между Россией и Китаем был заклю­чен договор, согласно которому между государствами уста­навливались мирные отношения, а торговля расширялась на условиях равенства прав.

 

1

«Око всей великой России»

 

Памятники древнерусской письменности не дают све­дений о существовании особого учреждения, ведавшего внешними сношениями. В Киевской Руси вопросы внеш­ней политики и внутреннего управления решал князь при участии дружины; функции государственного аппарата осу­ществляли должностные лица центральной и дворцовой администрации: князь, посадники, тиуны, данники, мыт­ники и т. д. Это и был прототип будущей Боярской думы.

С возвышением Московского княжества особое место в государственном управлении наряду с князем постепен­но занимает Боярская дума, состоящая из представи­телей верхушки феодальной иерархии. С XV века при великом князе, а с 1547 года при царе она была посто­янным совещательным органом. На ее заседаниях обсуж­дались наиболее важные вопросы как внутренней, так и внешней политики. Это отражено в массовой дипло­матической документации, которая сохранилась со вре­мени правления великого князя Ивана III Васильевича (1462—1505 гг.)1. Летописи и посольские документы сооб­щают нам формулу решений Боярской думы: «приговор царя с бояры», «по государеву указу и боярскому при­говору», «царь приговорил с бояры», «государь указал и бояре приговорили». Выбор формулы документа — от име­ни царя или Боярской думы — определял значимость того или иного постановления. В этих формулировках выра­жалась тогдашняя законодательная деятельность, не знав­шая общих законоположений: отдельный казус, возникший на практике и однажды решенный, получал значение прецедента для однородных случаев, приговор становился законом. Характерно замечание Ивана IV Грозного анг­лийскому послу: «...У нас издавна того не ведетца, что нам, великим государем, самим с послы говорить»2.

В ведении Боярской думы находились прием иностран­ных дипломатов, ведение переговоров, составление доку­ментации по вопросам внутренней политики и посольских дел. Так, в июне 1524 года великий князь Василий III Иванович (1505—1533 гг.) решает вопрос об отпуске ту­рецкого посла и отправлении ответного посольства: «Го­ворил с бояры, что ему Скиндеря к султану отпустити, а с ним своего добраго человека послати непригоже того деля, что салтан большого посла не прислал и с Скиндером приказу нет — каким межи их крепостям (поста­новлениям. — Авт.) быти»3.

В начале XVI века в России складывается дипломати­ческий этикет. Так, в 1514 году великий князь «велел боярам всем быти на дворе, да о том говорити: при­гоже ли послати кого на встречу против турецкого посла Камала князя, занеже он истомен, кони поустали и сами голодны?» Бояре приговаривали, что «пригоже против ту­рецкого посла послати людей, а и корму ему подослати»4. Боярская дума обсуждала не только, как встретить, но и где принять посла. Например, в мае 1522 года было при­нято решение: «Турецкому послу Скиндерю быть в Ко­ломне непригоже, а пригоже к нему послати сказать, что великий князь на своем деле, ино ему у него быть нель­зя, и он бы был на Москве»5.

В ходе усиления централизованной власти Боярская дума, включавшая представителей княжеско-боярской аристократии и являвшаяся хранительницей старых тра­диций и оплотом политических притязаний служилой ари­стократии, подчас мешала проводить самодержавную по­литику. Уже в правление великого князя Василия III возник частный совет государя, своего рода кабинет, сос­тоявший из наиболее близких и доверенных лиц царя, — так называемая Ближняя дума. Наиболее сложные вопро­сы внутренней и внешней политики предварительно обсуж­дались членами Ближней думы, а затем уже подготов­ленное решение выносилось на утверждение Боярской думы. Состав и численность Ближней думы полностью зависели от воли царя. Дипломатические документы назы­вают ее членов «ближние думцы», упоминаются они чаще всего как личные представители царя во время переговоров с иноземными дипломатами «о государьских тайных делех»6. Будучи за границей, российские послы объясняли, что «великие дела у великого государя нашего ведают большие думные люди Ближние думы» 7. Обычай этот сох­ранялся и в XVII веке. Известный дипломат А. Л. Ордин-Нащокин писал царю Алексею Михайловичу: «В Мос­ковском государстве искони, как и во всех государствах, посольские дела ведают люди тайной Ближней думы»8. Французский капитан Жак Маржерет, завербовавший­ся на службу в Россию в 1600 году, в своих запис­ках начала XVII века описал состав Боярской думы сле­дующим образом: «Определенного числа членов Думы не существует, так как от императора зависит назначить, сколько ему будет угодно. При мне оно доходило до тридцати двух членов. Тайный Совет для дел особой важ­ности состоит обычно из самых близких родственников императора... Сверх того в Думе держат двух думных дьяков... Один из них тот, в ведомство к которому направ­ляют всех послов и дела внешней торговли. Другой тот, в ведомстве которого все дела военных...»9.

В середине XVI века в дворцовых хоромах  Москов­ского Кремля существовала палата для заседаний Бояр­ской думы. В XVII веке, в период правления царя Алексея  Михайловича (1645—1676 гг.), это была Передняя палата. Имеются также   документальные   свидетельства  о заседаниях бояр в Золотой и Столовой палатах. Если царь выезжал из Москвы, бояре следовали за ним и засе­дания  Боярской думы могли  происходить в  Измайлове, Коломенском, Троице-Сергиевом монастыре и  т. д.  По свидетельству английского путешественника и дипломата XVI века Джильса Флетчера, заседания Думы происхо­дили по понедельникам, средам и пятницам, при этом ее членам рассылались особые приглашения.

До образования специального ведомства самое непо­средственное отношение к вопросам дипломатии имели Бо­ярская и Ближняя думы.

Заседания Боярской думы происходили следующим образом. Летом бояре вставали с восходом солнца и еха­ли во дворец, где находились от первого до седьмого часа дня. (В то время дневные и ночные часы считались от восхода до заката солнца.) После заседания государь и бояре шли в церковь к обедне, длившейся часа два, затем возвращались домой на обед. Заседания Думы во­зобновлялись вечером с первым ударом колокола к вечерней церковной службе и продолжались часа два-три10.

Из состава Боярской думы назначалась особая ответ­ная комиссия, состоявшая из бояр, казначеев и дьяков. На эту комиссию возлагалось ведение переговоров с ино­земными послами. Комиссия официально именовалась «советниками», «большими людьми», «которые у великого князя в избе живут», и была связующим звеном между Боярской думой во главе с великим князем и иностранными дипломатами.

В труде С. А. Белокурова «О Посольском приказе» имеется список комиссий Боярской думы, назначавших­ся на встречу с различными послами с 1497 по 1561 год. В списке среди бояр мы чаще всего видим в эти годы Я. З. Захарьина, князя А. В. Ростовского, князя Ф. В. Телепнева-Оболенского, И. А. Челяднина, князя В. В. Шуй­ского, Г. Ф. Челяднина-Давыдова, князя Д. В. Ростов­ского, князя И. В. Шуйского, В. Г. Морозова, В. М. Юрь­ева, И. В. Шереметева, М. Я. Морозова, И. М. Ворон­цова, М. И. Волынского, Ф. И. Сукина, М. Ю. Захарь­ина и др.11

Прибывший на аудиенцию с государем посол предъяв­лял верительную грамоту и затем удалялся в одну из палат кремлевского великокняжеского дворца. При великом князе Василии III Ивановиче послов принимали в Набережной палате (1522 г.), в Середней избе (1527 г.), Брусяной выходной избе (1539 г.). С середины XVI столетия почти все приемы совершались в Столовой брусяной избе, а в конце века — в Средней Золотой подписной (1586 г.) и Грановитой (1591 г.) палатах. Через некоторое время к послу являлась назначенная для переговоров ответная комиссия, чтобы выслушать и передать царю речи дипло­мата. Предварительно комиссия получала наказ о ведении, переговоров, то есть «большие люди против речей великого князя с бояры ответ чинили». Комиссии обычно состояли из одного-двух, а в особенно важных случаях — из трех членов Боярской думы, их помощниками были дьяки (два-три человека). Если ранг иностранного дипломата был недостаточно высок или же дипломатический вопрос не имел большого значения, с ответом могли послать одного дьяка, без бояр.

С ростом государства правительственные задачи стали заметно расширяться, требовались новые учреждения и новые люди для работы в них. В новых учреждениях — приказах — наряду с потомками боярских родов как мос­ковских, так и удельных появляются дьяки, зачинатели отечественной бюрократии. В феодальной России было естественным отождествлять грамотного человека с лицом духовного звания. Так, сан помощника священника — дьякона — приобретает дополнительное значение: дьяк — секретарь, письмоводитель, правитель канцелярии. Назва­ние «дьяк» упоминается впервые в грамотах XIV века (до этого памятники говорят лишь о «княжих писцах»). Пер­воначально это часто несвободные люди, холопы, но непре­менно грамотные, опытные и ловкие дельцы, превращав­шиеся в доверенных лиц князя. Дьячество, чуждое местническим счетам бояр, худородное, но образованное, обладавшее необходимыми для службы знаниями, было в руках московских государей удобным, послушным и в то же время могущественным орудием в борьбе с боярством. С XVI века значение дьячества поднимается особенно высоко.

Во второй половине XVI века происходит разделение дьяков на думных и приказных, то есть участвовавших в заседаниях Боярской думы и ведавших делами того или иного учреждения. Сословное положение представителей каждой группы закреплялось системой употребления имен в официальных документах. Имена и фамилии думных дьяков писались по полной форме, с отчествами и «вичем» на конце (например, Емельян Игнатьевич Украинцев), приказные дьяки писались без «вича» (Иван Петров сын Данилов), а подьячие — всего лишь полуименем в уничи­жительной форме (Ивашка, Васька).

Постепенно собственно канцелярские обязанности пе­реходят от дьяков к подьячим. Термин «подьячий» также восходит к XIV веку. Подьячий — постоянный служащий государственного учреждения, помощник дьяка.

На заседаниях Боярской думы после образования при­казной системы дела того или иного ведомства доклады­вались в определенные дни думными дьяками тех государ­ственных учреждений (приказов), чьи материалы были приняты к рассмотрению. Обычно на заседаниях присут­ствовали дьяки центральных приказов — Посольского, Разрядного* (* Разряд — войсковая  роспись  ратных  людей  с  обозначением  долж­ностей и поместных окладов (земельных пожалований).) и Поместного** (** Этот приказ ведал наделением служилых людей поместным окладом.), то есть главы дипломатиче­ского, военного ведомств, а также дьяк, ведавший вопро­сами феодального землевладения.

Иногда решение отдельных кардинальных вопросов внешней политики выносилось на заседания Земского собора, например продолжение Ливонской войны (1566 г.), приглашение иностранного кандидата на российский пре­стол (1613 г.), присоединение украинских земель (1653 г.).

Кроме Боярской думы и Ближней думы в XVI веке существовали другие учреждения, которые в своей дея­тельности соприкасались с посольскими делами, — это Казна (Казенный двор) и Дворец.

В XVXVI веках слово «казна» имело несколько значений: так называли ценную утварь, платье, меха, сосуды, драгоценные камни и т.д., в том числе рукописные книги и дипломатические документы, место их хранения. Так же называлось и одно из первых государственных учрежде­ний, служащие которого — казначеи (дьяки и подьячие) — ведали финансовым обеспечением (государевыми доходами, пошлинами, оброками) и хранением ценностей, а также ямскими, поместными и посольскими делами. В посоль­ских книгах XVI века часто встречаются указания: «грамо­ту перемирную королево слово и другую грамоту с послов­ными печатьми ... положити в казну»; «грамоты докончальные и перемирные в нашей казне тому есть», «а которая грамота королево слово писана будет по старине и та гра­мота будет у тебя государя в казне...»12.

По мнению Белокурова, и само наименование «Казен­ный двор» означает государственный, то есть «двор», где проходила казенная, государственная служба.

Казенный двор находился между Архангельским и Благовещенским соборами Московского Кремля. Здесь бояре и казначеи в отсутствие великого князя принимали иноземных послов, которые предъявляли привезенные гра­моты и вели предварительные переговоры. Иными словами, в XV — начале XVI столетия до образования Посольского приказа Казенный двор был одним из первых учреждений по внешним сношениям России и одновременно хранили­щем дипломатических документов. В ведении казначеев находились и материалы, связанные с учетом отправляе­мых за рубеж «поминков» (подарков). В посольских кни­гах довольно часто встречаются записки такого типа: «И что были их поминки, и то писано в казне у казначеев»13. Казначеи принимали участие в тех ответных комиссиях, которые вели переговоры преимущественно с послами из восточных стран. Это было связано с финансовыми сооб­ражениями, так как посольства с Востока чаще всего приез­жали с торговыми целями.

Имели отношение к дипломатической службе и дворец­кие. Большой Дворец великого князя снабжал прибывавших в Москву послов и гонцов продовольствием («кормом»), дворцовые дьяки принимали участие в церемониях по приему и отпуску послов, они же занимались размеще­нием и устройством иностранных дипломатов на подворь­ях. В отличие от казначеев, дворцовые дьяки чаще были участниками переговоров с послами европейских госу­дарств и нередко сами выезжали за границу в качестве дипломатических представителей.

В XV — первой половине XVI века самое непосред­ственное участие в дипломатических сношениях принима­ли дьяки вообще. Они были постоянными членами ответ­ных комиссий, принимали грамоты от иноземных послов, входили в состав посольств, при их участии писались нака­зы российским послам, отправляемым за границу, они же ведали дипломатической документацией. Из обширного круга разнообразных дел некоторым особенно доверенным дьякам поручались прежде всего дипломатические дела. С 80-х годов XV в. постоянно существовали особые (по­сольские) дьяки, ведавшие внешнеполитическими делами Российского государства. В труде профессора Харьковско­го университета В. И. Саввы рассмотрены все сохранив­шиеся записи о приемах и отпусках посольств, начиная с 1489 года14. Используя многочисленные данные летопи­сей, приходно-расходных, разрядных, посольских книг, исследователь воссоздал живую картину всех событий, связанных с деятельностью посольских служащих — от бояр до подьячих. Он проследил, что входило в круг обя­занностей тех, кто стоял у посольского дела. Согласно данным В. И. Саввы, посольские дьяки уже с 80-х годов XV в. присутствовали на приемах послов различных госу­дарств, выдавали грамоты, выступали с речами от имени великого князя, записывали ход переговоров и представля­ли соответствующие документы великому князю. С начала 80-х годов XV в. в источниках упоминаются также помощ­ники посольских дьяков (вторые дьяки) и подьячие у посольского дела. Так, при Иване III к посольским делам были приставлены 28 подьячих15.

В конце XV — начале XVI века внешнеполитическими делами ведали такие крупные представители дьяческого сословия, как В. Ф. Курицын, Б. Паюсов, Г. Н. Меньшой-Путятин, М. М. Третьяк-Раков, Б. Митрофанов, А. Одинец и др.

Отчасти с дипломатической службой были связаны так называемые печатники. С древних времен подлинность грамоты удостоверялась печатью, которая привешивалась к ней. До наших дней сохранились договорная грамота Новгорода  Великого с  великим князем владимирским и тверским Ярославом Ярославичем   (1264 г.)   со следами печати у нижнего края, духовная грамота великого князя владимирского и московского Ивана I Даниловича Калиты (около 1339 г.) с серебряной, позолоченной, на красном шелковом шнуре печатью, грамоты великого князя Семену Ивановича Гордого (50-е годы XIV в.) с желтовосковыми, и серебряными печатями и многие другие государственные и частные акты. Они сейчас составляют коллекцию «Го­сударственное   древнехранилище   хартий   и   рукописей». В процессе создания Российского централизованного государства   появляются общегосударственные эмблемы, символизирующие территориальную целостность бывших княжеств, объединенных под властью московского князя, а также могущество и суверенитет нового государства16. На государственной печати Ивана III помещались эмблемы (всадник, поражающий копьем дракона, и двуглавый орел с распростертыми крыльями), из которых сложился рус­ский государственный герб. Иногда на печатях, скрепляв­ших некоторые международные акты, изображались терри­ториальные эмблемы покоренных земель. Например, дву­главый орел попирает лапами эмблемы, символизирующие присоединенные прибалтийские  земли.  Эта  печать была сделана по приказанию  Ивана Грозного в  1564  году в ознаменование его успехов в Ливонской войне. Употреб­ление   подобной   печати   строго  регламентировалось:   ею запечатывались «грамоты перемирные с свейским коро­лем... и грамоты в ыные государства». На государственной печати Ивана IV изображались эмблемы российских зе­мель, областей, княжеств и царств вокруг двуглавого орла со всадником (на обратной стороне — единорог). Эти сим­волы олицетворяли всесилие, главенство и единодержавие, утверждали идею государственности. Двуглавый орел, рас­простерший крылья, обозначал царство, власть, а единорог, личная эмблема царя, — силу в одолении  врага.  Печать скрепляла документы, подтверждавшие полномочия  рус­ских послов, письма царя и т.д.17

Столь важное значение печати и обусловило существо­вание доверенных лиц великого князя, которые в XVXVI веках носили звание печатника, а в XVII веке — титул «Царственные большие печати сберегателя».

Перечень лиц, связанных в конце XV — начале XVI ве­ка с внешнеполитическими делами, был бы неполным без упоминания целого штата толмачей и переводчиков.

Образование Посольского приказа — специального уч­реждения, ведавшего внешними делами, — происходило одновременно с формированием других ведомств государ­ственного аппарата Русского централизованного государст­ва. С расширением круга задач членов Боярской думы, казначеев и дьяков появляются подьячие для письма, ко-тдрые располагались в особом помещении — канцелярии («избе», «дворе»). Процесс образования канцелярий растя­нулся на несколько десятилетий (с конца XV до середи­ны XVI в.). Каждая «изба», или «двор»,'вместе с возглав­лявшим ее должностным лицом представляла собой про­тотип будущего самостоятельного государственного учреж­дения — приказа.

Приказная система государственного управления полу­чила свое название от слова «приказ» в смысле разового поручения. Первые центральные государственные учрежде­ния имели военное назначение. К ним относятся Разряд­ный и Поместный приказы, Оружейная палата. Ко второй половине XVI века сформировались и другие приказы: Стрелецкий, Пушкарский, Каменных дел, Бронный, Апте­карский и т. д. Более активная внешняя политика требова­ла создания единого органа по руководству посольским делом, привлечения к нему ограниченного круга лиц, спе­циализировавшихся только на дипломатической службе.

Известный русский историк В. О. Ключевский отмечал: «Несмотря на многостороннее развитие дипломатических сношений московского двора, со времени Ивана III долго не заметно особого заведовавшего ими учреждения: их вел непосредственно сам государь с Думой»18. В самом деле, существовала тесная связь внешнеполитических дел с делопроизводством Боярской думы и домовой казной вели­кого князя. Вместе с тем, согласно описи Царского архива, к началу XVI столетия скопилось так много дипломатичес­ких документов, что их необходимо было систематизиро­вать. Для этого дела по сношениям с определенными государствами распределялись по годам и для них отводи­лись особые пронумерованные ящики: «волошские», «не­мецкие», «крымские» и т.д. Это свидетельствует о станов­лении специального ведомства — будущего приказа, кото­рому позднее и был передан весь Царский архив.

В отечественной историографии дооктябрьского пе­риода вслед за С. А. Белокуровым общепринятой датой образования Посольского приказа считается 1549 год. Эта дата установлена им на основании записи в выписке из посольских дел, составленной в Посольском приказе в 1565—1566 годах и содержащей основные сведения о сно­шениях между Российским и Польско-Литовским государ­ствами в 1462—1565 годах. В ней упоминается, что в 1549 году «приказано посольское дело Ивану Висковатому, а был еще в подьячих»19.

По мнению советского историка А. К. Леонтьева, эта выписка была составлена самим И. М. Висковатым20. Уникальная запись с датой 1549 года, скорее всего, может быть объяснена не реформой посольского дела, а интересами са­мого Висковатого. Именно в это время, когда составлялась выписка, между царем и Висковатым возникли разногла­сия по вопросам внешней политики. Висковатый был вынужден противопоставить себя выдвигавшимся и враждебно к нему относившимся приказным деятелям братьям Щелкаловым. Будучи главой Посольского приказа, он имел непосредственное отношение к составлению выписки и воспользовался возможностью подчеркнуть свою роль в вопросах руководства внешней политикой. Есть, однако, основания предполагать, что Посольский приказ как государственное учреждение существовал и ранее. Об этом прежде всего говорят данные уже упоми­навшегося справочника В. И. Саввы о развитии чиновной иерархии, ведавшей внешнеполитическими делами. Функ­ции предшественников Висковатого, как мы видели, по сути ничем не отличались от тех, которые исполнял он сам в середине XVI века. С. А. Белокуров указывает на то, что Висковатый и до назначения главой Посольского приказа участвовал в дипломатических делах. Об этом свидетель­ствуют многочисленные данные посольских книг.

За период с последней четверти XV до середины XVI века сохранилось более 20 посольских книг по связям Российского государства с Империей, Грецией, Пруссией, Великим княжеством Литовским, Турцией, Крымом и Но­гайской Ордой. Эти книги в настоящее время хранятся в Центральном государственном архиве древних актов (ЦГАДА). А сколько документов погибло во время сти­хийных бедствий и войн! В настоящее время известно, что не сохранились как раз наиболее ранние комплексы книг по взаимоотношениям Российского государства с Астраханским, Тюменским, Казанским и Крымским хан­ствами, Кабардой, Шемахой и Сибирью, относящиеся к концу XV — середине XVI века. Можно также утверди­тельно говорить о том, что имеются значительные утраты посольских книг в фондах отношений России с Австрией,-Англией, Грецией, Данией, Молдавией и Валахией, Пруссией, папской курией, Польшей, Турцией, Швецией, Буха­рой, Грузией, Крымом и Ногайской Ордой. В основном они также относятся к периоду последней четверти XV — середине XVI века.

Первого из известных руководителей Посольского при­каза И. М. Висковатого сменил дьяк Андрей Васильев. В документах Посольского приказа указано, что к нему 6 июня 1562 г. прибыл датский гонец и был он принят в Кремле «в избе», называвшейся «дьячей», или «посольной». В 1565 году была построена особая Посольская па­лата21.

Ввиду важности занимаемого поста преемники Виско­ватого уже носили звание думных дьяков. Среди возглав­лявших Посольский приказ деятелей выделяются братья А. Я. и В. Я. Щелкаловы, Алмаз Иванов, А. Л. Ордин-Нащокин, А. С. Матвеев, В. В. Голицын, Е. И. Украинцев, проводившие подчас самостоятельную политику, независи­мую от Боярской думы. Это о них подьячий Посольского приказа Г. К. Котошихин писал в XVII веке: «Хотя поро­дою бывает меньше, но по приказу и делам выше всех»22.

На основании сохранившихся посольских дел можно воспроизвести функции думного посольского дьяка. Во второй половине XVI века думные посольские дьяки поль­зовались самыми широкими полномочиями: принимали привезенные послами грамоты, вели предварительные пе­реговоры, присутствовали на приемах иностранных дипло­матов, проверяли приготовленные списки ответных грамот, составляли наказы российским дипломатам, отправляемым за границу, и приставам для встречи иностранных послов, знакомились с отчетами российских послов, вернувшихся после выполнения дипломатической миссии на родину.

Посольский приказ занимался не только дипломатиче­скими сношениями, но и другими делами, связанными с иностранцами. Его ведению подлежали проживавшие в России иноземные купцы и ремесленники, поселившиеся в России татары, московские слободы, заселенные ино­странцами, дворы для приема послов, выкуп пленных. Кро­ме того, Посольскому приказу давались отдельные пору­чения. Так, под его управлением состояли именитые люди Строгановы, русские купцы и промышленники, принимав­шие активное участие в освоении Сибири, несколько крупных монастырей.

В XVII веке аппарат Посольского приказа значительно увеличился и в нем появились отдельные структурные час­ти — повытья, своего рода отделы, которые возглавляли старшие подьячие. Три повытья ведали сношениями с За­падной Европой, два — с азиатскими государствами и вла­детелями. Как правило, повытья назывались по именам стоявших во главе их подьячих, а иногда по тому или иному государству («повытье Алексеева», «Польское поя вытье»).

Помимо дипломатических сношений и вопросов, связанных с иностранными подданными, проживавшими в России, в XVII веке Посольский приказ выполнял ряд других функций, которые нередко служили ему источни­ками дополнительных доходов. Это говорит о недостаточ­ной дифференцированности обязанностей отдельных ве­домств государственного аппарата. Так, с 60-х годов XVII в. Посольский приказ заведовал почтой, делами донских казаков, судом и сбором таможенных и кабацких доходов, назначением воевод и приказных людей и т. д. В то же время в обязанности каждого приказа входило управление несколькими городами. В частности, в ведении Посоль­ского приказа были города Касимов, Елатьма, Романов. Во второй половине XVII века к нему были присоединены так называемые четвертные территориальные приказы, или четверти: Новгородская, Галицкая, Владимирская, Устюж­ская. Эти приказы собирали доходы с подведомственных им обширных территорий и собранные деньги расходовали преимущественно на жалованье боярам, окольничим и дру­гим служилым людям Посольского приказа. К нему при­писывались также и временно возникавшие учреждения — Смоленский, Малороссийский, Литовский, Новгородский, Великороссийский, Печатный и Полоняничный приказы. Многочисленные обязанности служащих Посольского приказа вызывали естественное недовольство глав приказа. Так, А. Л. Ордин-Нащокин говорил, что они «мешают по­сольские дела с кабацкими»23.

Столь обширная деятельность Посольского приказа обусловливала и разнообразие функций его служащих. Уже со второй половины XVI века рядом с думным дья­ком — главой Посольского приказа мы постоянно видим его заместителя — товарища, или второго дьяка. Так, за подписью Постника Дмитриева (1589—1592 гг.), товарища начальника Посольского приказа А. Я. Щелкалова, посы­лаются «памяти» о выдаче «корма» иноземным послам и об их отправлении; к нему за наказом являлись лица, наз­наченные в «государево посольство»; он принимал инозем­ных послов и произносил речи от имени государя, выслу­шивал отчеты о выполнении дипломатических поручений.

Со второй половины XVII века число заместителей уве­личивается в связи с подчинением Посольскому приказу других приказов и четвертей: в 1666 году их было три, в 1668-м — четыре, в 1685-м — пять. В их обязанности вхо­дили дела по сбору доходов с различных областей и «кру­жечных дворов» («кабацкие деньги»). Назначались вторые дьяки из подьячих Посольского приказа, имевших опыт работы на дипломатическом поприще. Некоторые вторые дьяки со временем становились начальниками приказа, например В. Я. Щелкалов, А. И. Власьев, Алмаз Иванов, Е. И. Украинцев. Всего с 1559 по 1714 год известны по­именно 52 товарища начальников Посольского приказа24. При распределении приказной работы промежуточное положение между дьяками и подьячими занимали припис­ные подьячие, то есть имевшие право подписывать исходя­щие документы. По существу, это были подьячие высшей квалификации (старые подьячие).

Помощниками думных дьяков и их товарищей были подьячие, именно они составляли основной штат Посоль­ского приказа. Они разделялись на несколько категорий: старые, средние и молодые. Во главе повытий стояли ста­рые подьячие; средние и молодые вели делопроизводство и переписку Посольского приказа, занимались изготовле­нием географических карт, чертежными делами. К XVII веку в Посольском приказе сложилась своя особая школа письма с мелким и изящным почерком. Наибольшее коли­чество пищиков было среди молодых подьячих. Самые же важные документы («листовое письмо», т. е. грамоты) пи­сались подьячими более высоких рангов. При Иване III у посольского дела пребывали 28 подьячих, в царствование Ивана IV — 29. Особо следует отметить, что жалованье в Посольском приказе было в 3 — 5 раз выше, чем в боль­шинстве других приказов.

Кроме подьячих, которые вели переписку на русском языке, в Посольском приказе были служащие, знавшие иностранные языки. Устными переводами занимались толмачи, письменное делопроизводство на иностранных языках поручалось переводчикам. В конце XVII века нас­читывалось около 15 переводчиков и 40—50 толмачей, которые знали языки латинский, польский, татарский, не­мецкий, шведский, голландский, греческий, персидский (фарси), арабский, турецкий, волошский, английский и грузинский. В переводчики иногда поступали находившие­ся на русской службе иностранцы, побывавшие в плену Русские. Нередко для изучения иностранных языков и приобретения различных навыков детей боярских специ­ально посылали за границу25.

Среди служащих Посольского приказа были также золотописцы, расписывавшие золотим и красками грамоты. В конце XVII века служили пять золотописцев, которым вменялось в обязанность писать каймы и начальные слова.

Во второй половине XVII века в Посольском приказе служат также сторожа и приставы для сопровождения иностранных дипломатов. Приставы также разбирали су­дебные дела, находившиеся в компетенции Посольского приказа, разыскивали и приводили подсудных лиц (напри­мер, суды «торговых иноземцев», т. е. иностранных куп­цов).

Особое место в деятельности Посольского приказа за­нимала организация посольств за рубеж. До начала XVIII столетия Россия не имела за границей постоянных дипло­матических представительств. Посольства посылались по мере надобности (для заключения мира, избрания на прес­тол, торговых связей и т. д.).

Дипломатический статус главы посольства зависел от важности и характера предстоящей миссии. В XVIXVII веках существовали великие послы, легкие послы, послан­ники, гонцы, посланцы и посланные26. Каждому диплома­тическому рангу соответствовали определенные денежные выдачи и поместные пожалования. Послы избирались, как правило, из бояр, пользовавшихся доверием царя и Боярс­кой думы. Они имели право вести переговоры, подписывать соглашения, вырабатывать проект договора, окончательное утверждение которого зависело, однако, от верховной власти.

Думные дьяки до середины XVII века почти не прини­мали участия в посольствах. Впоследствии, когда их стало больше, они также включаются в состав наиболее предста­вительных посольств, занимают места товарищей послов, участвуют в посольских съездах.

Посланник выбирался из числа дворян, дьяков, реже — подьячих и посылался по менее важным делам. Гонцы же обязаны были доставить отданную им грамоту или передать поручение устно, но не вступая в дипломатические пере­говоры. Они выбирались из числа подьячих, толмачей, стольников* (* Стольник — дворцовая   должность   и   чин   четвертый   после   бояр, окольничих и думных.).

Для утверждения престижа Российского государства представители всех дипломатических рангов должны были добиться приема у монарха и главы правительства и ка­тегорически отказывались вступать в переговоры с совет­никами. Иногда посылались люди с тайными поручениями, чтобы доставить секретную грамоту или узнать какие-либо сведения. Они могли принадлежать к самым различным сословиям. Так, в архиве Посольского приказа имеется следующее свидетельство: «Отпущен тайно к цесарю с гра­мотой московский торговый человек Тимоха Выходец»27.

В зависимости от страны назначения и важности по­сольства формировался и его состав. Посольство могло включать двух, трех, четырех человек, а иногда это число возрастало и до нескольких сот. В 1578 году в Польшу выехало посольство М. Д. Карпова, П. И. Головина и дья­ка К. Г. Грамотина, «а с ними дворян и людей 282 чело­века»28.

Среди ближайших помощников послов и посланников могли быть также приказные дьяки и подьячие различ­ных государственных учреждений (Поместного, Разрядно­го, Челобитного приказов, Казенного двора, Владимирской и Талийкой четвертей). Как товарищи послов или послан­ников приказные дьяки были главами посольских поход­ных канцелярий («шатров»). На них в основном ложи­лась подготовительная работа при составлении текстов международных договоров во время посольских съездов. Непосредственными исполнителями были подьячие, кото­рые вели все посольское делопроизводство, переписку, оформление статейных списков и т. д. Из них назначался особый подьячий для письма, что свидетельствует о вни­мании, уделявшемся ведению посольской документации. Переводчики и толмачи служили посредниками во время переговоров и упоминаются в составе посольств с начала XVI века. Особую роль осведомителей при послах выпол­няли подьячие приказа Тайных дел. Они «над послы и над воеводами подсматривают и царю, приехав, сказы­вают»29.

Во время своего пребывания за границей послы содер­жались за счет государства, на территории которого они находились. Их материальное обеспечение в России со­стояло из денежного жалованья, натуральных выдач и по­местных окладов. Размер денежного и поместного жало­ванья устанавливался исходя из предыдущей дипломати­ческой практики.

Средний размер жалованья до и после посольства в начале XVII века был следующим:

 

 

 

Денежный оклад в рублях Поместный оклад в четвертях*
 

 

до посоль­ства

 

размер прибавки после посольства до посоль­ства

 

размер прибавки после посольства
Посол

100

50

900

100

Посланник

50—100

20—40

700—900

100—150

Гонец

25—37

Дьяк

90-110

10

700

100

Подьячий

15—20

2-5

200—500

50—100

Переводчик

20

5

 

(* Четверть (четь) — мера длины (в XVII в.), равная 0,5 десятины. Десятина равна 2400 кв. сажен, или, в переводе на метрическую систему, 11197, 44 кв. м.)

 

Система материального обеспечения посольств осно­вывалась на занимаемой должности и зависела от размера предыдущего оклада и чина в большей мере, чем от ре­зультата посольства30. Показательны в этом отношении челобитные дворян с просьбой не посылать их в разные государства в чине меньшем, если они или их предки до этого имели на посольской службе звание, большее по рангу.

Награждения в виде натурального жалованья были обычным явлением, причем особенно часто за посольскую службу. Выдавались дорогие иностранные ткани для изго­товления верхней одежды, меха, за особые заслуги жа­ловалась серебряная посуда — братины и ковши. Так, по возвращении в 1614 году из Англии посол А. И. Зюзин получил «в приказ 100 рублей, 40 соболей в 30 рублей, камку, сукно доброе, ковш в 3 гривенки». Награда его помощнику дьяку А. Г. Витовтову была несколько мень­шей: «50 рублей, 40 соболей в 20 рублей, ковш серебрян в 2 гривны, камка и сукно». В свою очередь, подьячие по­лучили «30 рублей, камку, сукно, 40 куниц в 12 рублей». Гонец Д. Г. Оладьин по завершении дипломатической миссии в Речь Посполитую в 1613 году получил «восемь аршин камки адамашки (шелковая ткань из Дамаска. — Авт.)», а подьячие для письма А. Семенов и Я. Рязанцев — «в приказ 10 рублей и сукно доброе»31.

Участие в посольской службе влияло на социальное положение и способствовало продвижению по службе. Так, Д. Г. Оладьин из выборных городовых дворян переходит в чин дворян московских, подьячий П. Данилов после посольства к крымскому хану Джанибек-Гирею пожалован в дьяки, а посланник С. М. Ушаков после возвращения из Империи получил назначение воеводой в Кострому. Существовали, видимо, и определенные привилегии отно­сительно налогов. Об этом свидетельствуют челобитные дипломатических служащих, поданные царю перед выез­дом за границу, с просьбой освободить их от подписных и печатных пошлин, то есть налогов за подпись и печать должностного лица. Выезжавшие за границу впервые пос­ле успешного выполнения их миссии неоднократно посы­лались вновь.

О бюджете Посольского приказа XVIXVII веков имеются лишь отрывочные сведения. При царе Федоре Ивановиче 17 подьячих получали денежное жалованье 429 рублей, а в поместье — 4050 четей земли, почти столько же — при царе Борисе Годунове (412 рублей и 3800 четей земли). Во второй половине XVII века в целом на личный состав Посольского приказа тратилось около 5000 рублей, а в 1701 году — около 7000 рублей32.

Все служащие Посольского приказа приводились к присяге. Без этого не разрешалось приступать к работе: «В приказех не сидеть и никаких дел не делать». Думный дьяк присягал в том, что будет «служити и прямити и доб­ра хотети во всем вправду, и государские думы и боярско-во приговору и государских тайных дел русским всяким людем и иноземцом не приносите и не сказывати, и мимо государской указ ничего не делати, и с иноземцы про Московское государство и про все великие государства Российскаго царствия ни на какое лихо не ссылатися и не думати, и лиха никакова Московскому государству никак не хотети ни которыми делы и ни которою хит­ростью...»

При И. М. Висковатом «посольская изба» находилась в Кремле на площади недалеко от впоследствии построен­ной колокольни Ивана Великого и стояла там вплоть до 70-х годов XVII в. Затем для московских приказов, вклю­чая Посольскую палату, было построено новое здание, именовавшееся в просторечии «дьячими палатами». В пла­не оно представляло собой букву П, параллельные сто­роны которой были расположены вдоль Москвы-реки и выходили концами к Архангельскому собору. Здание было двухэтажным, причем Посольская палата выделялась сво­ей высотой и особенно богатым украшением по фасаду. Помещение Посольского приказа находилось в конце дальней от реки линии, и его окна выходили к алтарной части Архангельского собора. В приказе размещалось не­сколько палат. В так называемой Задней палате, «где бы­вают у дьяков иноземцы для государственных тайных дел», стены были обиты «черевчатым аглинским сукном», а потолок расписан. В тех палатах, где сидели подьячие, в начале XVIII века в рамках висели «4 персоны, имянуемые одна — Правда, другая — Мудрость, третья — Воз­держание, четвертая — Крепость». В Посольском приказе имелось хранилище различных художественных произве­дений, где было представлено мастерство иноземных жи­вописцев и золотописцев. В отдельной палате («казенке») хранились архив и библиотека с многочисленными пе­чатными и рукописными книгами, географическими карта­ми. Здесь были книги «по художеству», «о полатном и го­родовом строении и резного дела», книги «с лицы» (с изображениями) и др. 4

Специфика деятельности Посольского приказа объек­тивно превращала его в своего рода культурный центр страны. Здесь работала большая группа переводчиков, тол­мачей, сюда прибывали различного рода донесения, хра­нились отчеты послов, разнообразные выписки из историче­ских трудов, переводные сочинения и т. д.35

Посольский приказ одновременно становится центром идеологического обоснования существующего строя и официальной историографии. В стенах приказа зародилась мысль о необходимости составления трудов по истории отечества, которые отражали бы величие Российского го­сударства и его монарха и утверждали бы международный авторитет державы.

Организатором и вдохновителем этого дела стал глава Посольского приказа А. С. Матвеев (1625—1682 гг.), возглавивший работу по написанию официальной истории России36. Под его руководством был написан «Титулярник», имевший не только справочный характер. Он преследо­вал цель, с одной стороны, показать связь дома Романо­вых с представителями предыдущей династии, а с дру­гой — вписать его в ряд самодержцев других стран, утвердить таким образом суверенитет России и возвысить ее царствующий дом.

«Титулярник» стал одним из ярких памятников русской дипломатической мысли. В нем на основе богатого архива Посольского приказа подробно описаны события Смутного времени и периода правления первых Романовых, осве­щены внешнеполитические связи России, опубликованы грамоты иностранных монархов и другие материалы.

В росписи роскошных миниатюр «Титулярника» принимали участие И. Максимов, Д. Львов, Г. Благошин и другие художники. Помимо портретов царствующих особ Европы и Востока, а также русских церковных иерархов в книге приведены гербы и печати многих земель, городов и стран. Она до сих пор служит источником не только по иконо­графии, но и по геральдике и сфрагистике.

Имелись и другие исторические сочинения, созданные в стенах Посольского приказа. В качестве примера можно привести труд дьяка-переводчика Ф. Грибоедова «История о царях и великих князьях Земли Русской».

Примечательным явлением культурной жизни XVII ве­ка стали «Куранты» — специальный информационный вы­пуск для царя и Боярской думы. Им предшествовали так называемые «летучие листки», или «вестовые описьма», пе­ревод и распространение которых были организованы в По­сольском приказе. В «Курантах» не только содержались сведения о военных и политических событиях в других странах, о межгосударственных переговорах, но и рассказы­валось о необычайных происшествиях (пожарах, стихийных бедствиях), приводились различного рода притчи. Инфор­мацию для «Курантов» поставляли русские и иностранные дипломаты, купцы, православные монахи, переселенцы и др. В XVII веке в России выписывалось несколько иностран­ных газет, журналов и ведомостей. С этого времени Россия вошла в число стран-агентов, снабжавших западноевропей­ские страны информацией о происходящих событиях и по­лучавших взамен соответствующие материалы.

Создание Посольского приказа было закономерным явлением в процессе развития российской государствен­ности. Постепенно расширяясь и укрепляясь, он стано­вится неотъемлемой частью государственного аппарата XVIXVII веков. Обширные функции, высокая степень информированности о внешних и внутренних делах стра­ны, влияние на идеологию и культуру сделали его, по определению выдающегося российского дипломата А. Л. Ордина-Нащокина, «оком всей великой России».

 

2

Дела посольские

 

По мере того как жизненные интересы Российского государства определяли направления внешней политики и правительство вырабатывало стратегию их осуществления, русская посольская служба утверждала свои дипломати­ческие атрибуты: учреждения, штат, этикет, формы об­мена информацией, документацию и даже язык.

К началу XVI века унифицируются формы ведения международных переговоров и связанное с ними делопро­изводство. Дела посольские — это памятники докумен­тации внешних сношений Российского государства конца XV — начала XVIII века. Они представлены в виде гра­мот, столбцов и книг. В архивных описях XVII века эти дела именуются по названию государств: «грамоты гречес­кие», «книги турские», «столпы францужские». Разроз­ненные материалы («рознь») также имели обозначения: «дацкая», «аглинская», «галанская» и др.

Что же представляли собой грамоты, столбцы и книги?

В виде грамот оформлялись отдельные дипломатичес­кие акты, важнейшими из которых были грамоты главам государств (подлинники и их копии, именовавшиеся тогда «отпусками»), а также ответные грамоты (подлинники и переводы).

Наиболее распространенной формой фиксирования дипломатической информации, особенно в XVI веке, были столбцы («столпы»). Их внешнее оформление отражало характерную для того времени технику документирования: полосы бумаги разрезались пополам и подклеивались одна к другой. Законченный столбец представлял собой комп­лекс документов, которые подклеивались друг к другу по мере поступления материала. Места склеек назывались «сставы» (т. е. составы, связи) и во избежание подлогов документов заверялись подписью должностного лица. Дли­на столбца определялась размером всего дела.

Среди письменных источников по истории дипломатии нашей страны посольские книги являются самым инфор­мативным, многочисленным и наиболее сохранившимся до наших дней комплексом документов по внешней политике Российского государства конца XV — начала XVIII века. Их значение в правительственном делопроизводстве осо­бенно возросло в XVII веке. Материалы посольской до­кументации, близкие по содержанию, месту и времени со­ставления, переписывались в тетради. Несколько тетрадей связывались или подшивались друг к другу. Так получа­лась книга. В настоящее время в Центральном государст­венном архиве древних актов хранятся 610 посольских книг по связям России с 17 иностранными государствами и более 150 — по связям с народами, позднее вошедшими в состав Российского государства.

Для того чтобы понять внутреннюю структуру посоль­ского дела, характер и содержание посольских книг, необ­ходимо реально представить процедуру отправления и возвращения на родину российских посольств, их пребы­вание за границей, а также приезд и прием иностранных дипломатов при русском дворе.

После решения царя и Боярской думы об отправлении посольства за границу в Посольском приказе подготавли­вали необходимую документацию.

Прежде всего составлялись верительные («верющие») грамоты главам государств, удостоверявшие личность пос­ла как представителя Российского государства. Формуляр этих грамот был строго установлен и не изменялся: от великого государя, царя, князя (полный титул) к королю, императору и т. д. (полный титул), кто посылается, имя и положение. Далее содержалась просьба «верить»: «И что от нас учнет тебе говорити, и ты бы ему верил, то есть наши речи». Указывались место составления грамоты и дата1.

Среди прочих документов послы могли везти с собой грамоты перемирные («докончания»), или договорные (позднее — «договор»), которые содержали условия мира или перемирия, заключаемого между странами. Дело в том, что каждая сторона обычно имела свой текст подоб-ной грамоты в двух экземплярах, а во время встречи дипломатов происходил обмен списками.

Для проезда через различные государства в страну назначения дипломатам выдавались «любительные» грамо­ты, подтверждавшие мирные, дружественные отношения между государствами и содержавшие просьбу оказывать содействие посольству. В свою очередь, русский государь гарантировал следующее: «Которые будет люди твоей зем­ли также прилучаться в наших государствах... и мы их пожалуем, также пропустите велим безо всякого задержа­ния»2.

Подорожные («указные») грамоты выдавались от име­ни главы государства послу или приставу, провожавшему посла. Они носили распорядительный характер для мест­ных воевод и давали послу право на обеспечение в пути продовольствием и средствами передвижения. Иногда ука­зывалось: «Не издерживая ни часа отпускать послов по сей моей грамоте»3.

Во время подготовки посольства к отправлению и по мере его продвижения Посольский приказ вел служебную переписку с различными административными учреждения­ми и должностными лицами посредством так называемых «памятей». Они содержали различные распоряжения от­носительно обеспечения послов. В ответ на «памяти» в приказ поступали «отписки».

Руководством для дипломатов во время посольской миссии был наказ, в котором подробно перечислялись цели и задачи посольства — возложенные на посла пору­чения, его обязанности и нормы поведения в чужой стра­не, а также излагались речи и ответы на возможные воп­росы иностранцев. Кроме того, в наказы входили пред­писания о сборе сведений о положении дел в государст­вах, куда направлялись послы, а также в других странах. При подготовке наказов использовался архив Посольского приказа. Для успешного выполнения посольской миссии необходимо было учесть предыдущие дипломатические поездки в данную страну. Думный посольский дьяк про­сматривал и правил черновики наказов.

Наказы, важнейшая составная часть большинства по­сольских книг, ведут свое начало от «наказных речей» XIXIII веков. Это ценный источник данных о внутренней и внешней политике, экономическом положении России, степени информированности Посольского приказа. В неко­торых случаях они выражают официальную, правительственную концепцию тех или иных событий, подготовленную специально для распространения за рубежом.

Примечателен в этом отношении наказ А. И. Зюзину, возглавлявшему посольство в Англию в 1613 году. Наказ содержит жалобы на польского и шведского королей, опи­сание разорения Русского государства, объявление о вступлении на престол М. Ф. Романова и различные прось­бы о денежной, военной, дипломатической помощи. Бу­дучи за границей, А. И. Зюзин должен был постоянно подчеркивать факт всенародного, законного избрания на престол М. Ф. Романова4.

Причины Смутного времени А. И. Зюзин должен был объяснить королю Якову I следующим образом: «А сам король (Сигизмунд III. — Авт.) и паны рада, умысля Мос­ковское государство розорити больше прежнего, устреми­лись в Московском государстве смуту делати и кровь Напрасную проливати, велели пустить славу во все погра­ничные места Московского государства, будтось тот вор, который был на Москве государем, с Москвы ушол и у них в Польше, а в его место будтось убит некоторой литвин. Да умысля и изыскав, выслал на украину Московского государства, Северскую землю иного вора родом жидовина, нозываючи его прежним именем Дмитреем, будтось тот же, который был на Москве, а с Москвы будтось от убийства убежал. А к нему пришли на украину по королев­скому веленью и литовские именитые многие люди... И почали россылати смутные грамоты во всю Северскую землю по городом и по местом, именуючи того вора преж­ним вором Дмитрием. И многие малодушные северских и украиных городов казаки и боярские холопы, худые лю­ди таким смутным грамотам поверили, а иные, видя от польских и от литовских людей себе разорение и войну, к тому вору пристали. И почала быти в людях рознь и кроворозлитье болыни прежнего»5.

Наказы содержали строгие указания, как должен держать себя посол в чужой стране. Отклонение от них могло подвергнуть виновника «великой опале». Наруши­телей было немного. Один из них посланник в Персию Михаил Тиханов (1613—1615 гг.) был привлечен к ответ­ственности за несколько проступков. В частности, ему вменялось в вину следующее: «Не ведомо есте кого послу­шав, или будет своею глупостью затеяв, или будет... забыв свою русскую природу и государские чины, ездили есте на отпуске к шаху в его шахове платье вздев на себя по два кафтана азямских, один кафтан наверх об одну завязку, а другой под-испод. И вы тем царскому величеству учинили не честь же, не ведомо вы были у шаха, госуда­ревы посланники, не ведомо были у шаха в шутех»6.

Строгое предписание об исполнении пунктов наказа отнюдь не свидетельствует о косности русской диплома­тии, оно было продиктовано заботой о чести государства. Появление столь специфической формы документа, как наказы российским дипломатам XVIXVII веков, было обусловлено отсутствием постоянной оперативной связи между странами, этим же объясняется и крайняя детали­зация указаний.

При отправлении послам вручались также перечни (росписи) подарков главам правительств и их приближен­ным. В качестве подношений в росписях чаще всего фи­гурировал мех соболя, лисы, горностая и белки. Преподно­сили также «рыбий зуб», то есть моржовую кость, и ловчих птиц — соколов и ястребов. Дело доходило до курьезов. Хивинские послы Авяз-бек и Кошут привезли в Москву в 1642 году грамоту, в выписке о которой сказа­но: «Да он же Исфендияр царь хочет женить сына своего и просит у царского величества, чтоб царское величе­ство его пожаловал велел прислати к нему для свадеб­ного подъему денег несколько». Сын же хана, Сейт, пи­сал: «А буде изволит государь царевич к нему прислати соболей, да лисиц добрых черных, да к нему же бы при­слати девку черкаску добрую». В деле об этом посольстве записано: «А в Юргенчи по государеву указу послано: Исфендияру царю за его дары и по запросу для свадебно­го подъему собольими на 400 рублев. Сыну его, Сейту царевичу в двое против его даров на 100 рублев»7.

В городах по пути следования члены посольства обес­печивались продовольствием («кормом»). Росписи опреде­ляли его количество в зависимости от ранга того или иного члена посольства. Например, в начале XVII века на отрезок пути от Ярославля до Вологды послу полагалось «по 15 ведер вина горячего, 7 пудов меду, 2 чети муки пшенинные добрые, 4 осетры, 4 пруты белужьи, 2 спины осет­ры»; его помощнику дьяку — «по 10 ведер вина, четверть муки пшенинные, 2 осетра, 2 прута белужья, 2 спины осетры, 4 пуды меду», в свою очередь, подьячему — лишь «по 2 ведра вина, 2 чети муки»8.

Завершая перечень документов, которыми снабжались дипломаты, следует отметить также «опасные» грамоты, гарантировавшие свободный въезд и выезд послов.

Копии всех вышеупомянутых документов хранились в Посольском приказе и составляли отдельную группу под названием «отпуск».

Получив все необходимые документы, посольство от­правлялось в дорогу. С этого момента начинался этап его самостоятельной деятельности. Она отражалась в ос­новном отчетном документе посольства — статейном списке, получившем такое наименование потому, что пер­воначально его содержание излагалось по статьям и пунк­там наказа. Эти отчеты послов являются своеобразным и чрезвычайно ценным источником как по содержанию, так и по форме изложения. Они не только фиксируют состояние международных дел и дипломатические перипетии того времени, но и содержат свидетельства очевидцев о всех событиях, происходивших в дороге и во время пребывания посольства за границей. Статейные списки составлялись дьяками или подьячими для письма, а затем коррек­тировались главой дипломатической миссии.

В те времена статейные списки являлись, по сути, главным источником информации о событиях за рубежом. Русские послы получали различного рода сведения от при­дворных, дипломатов, служилых людей, купцов, путешест­венников и т. д. Прежде всего их интересовали между­народные отношения. Материалы статейных списков, соб­ранные послами, и привозившиеся ими из-за рубежа раз­личные документы имели основополагающее значение для выработки внешнеполитического курса Российского госу­дарства.

Содержание статейных списков XVIXVII веков го­ворит о том, что не было сколь-нибудь существенных по­литических событий в международной жизни, о которых в Москве не были бы получены достаточно исчерпываю­щие сведения. В XVII веке помимо отчетов в Москву сис­тематически поступали обширные сводки из европейской прессы, подборки газет («ведомостей») и т. д. Вся инфор­мация, включая сведения, полученные от иностранных послов, резидентов и купцов в России, тщательно анали­зировалась и изучалась. В качестве примера анализа Посольским приказом конкретной политической ситуации можно привести следующее.

Основным направлением внешней политики России с середины 70-х годов XVII в. стала борьба с Турцией за воссоединение с Украиной. Наиболее вероятными союз­никами России могли стать те государства, которые также подвергались турецкой агрессии, а именно Речь Посполи-тая, Империя и Венеция. В задачу Посольского приказа входила оценка военной мощи этих стран. Вот как описы­вали боеспособность Речи Посполитой в статейных спис­ках 1667 года российские дипломаты И. А. Желябужский и Г. Кузмин: «...И прежь до сего владенье его (короля Яна Казимира. — Авт.) было несовершенное, а ныне де и досталь стало владенье королевское безмочно». В то же время послы подчеркивали, что «служилые люди и чернь готовы от турка обороняться и с великим государем перемирия не разрывать»9. В 1673 году переводчик По­сольского приказа А. Виниус в дополнение к этому писал, что в Польше «разделение великое, где друг друга встре­тят, бьют, скудость такая, что войску заплаты достать не могут, многие начальные люди, немцы, из Польши выез­жают и за их денежной скудостью и несогласием служить им не мочно»10. После заключения в 1686 году «Вечного мира» России с Речью Посполитой дьяк К. Н. Нефимонов должен был выяснить, почему польский король, не соблю­дая союзного договора, плохо воюет с турками и можно ли на него надеяться впредь. В своем отчете Нефимо­нов, связывая события внешней политики с внутренним экономическим положением Речи Посполитой, приходит к выводу, что войско оголодало и «изнищало по причине великого недороду хлеба, и потому де и поборов взять не с кого»11.

Особое место в отчетах российских дипломатов уделя­лось выступлениям народных масс, которые также оказы­вали влияние на внешнеполитический и внешнеэкономи­ческий курс России. В статейных списках, особенно XVII века, неоднократно говорится о столкновениях меж­ду различными социальными группами в той или иной стране. Известный русский дипломат XVII века Е. И. Ук­раинцев, будучи в Голландии, писал о бедственном поло­жении городских низов и мастеровых в период длитель­ной войны во Фландрии12. П. А. Толстой во время своего пребывания в Венеции (1697 г.) обратил внимание на частые столкновения между враждующими группами горожан13. Посол Г. И. Микулин и подьячий Ивашка Зиновьев подробно описали мятеж графа Эссекса в Англии (1601 г.). Они нарисовали довольно точную картину вос­стания, показали роль «посадских людей» в этом событии и попытались дать ему свою оценку14.

Большой интерес не только для русской, но и англий­ской истории представляет рассказ об английской револю­ции, содержащийся в статейном списке дьяка Посольского приказа Г. С. Дохтурова. Гонец Дохтуров был в Англии в 1645—1646 годах с сообщением о смерти царя Михаила Федоровича и вступлении на престол царя Алексея. Его пребывание в Лондоне совпало с началом гражданской войны. Король бежал из Лондона, и Дохтуров так и не смог получить у него аудиенцию. Ожидая переговоров и будучи непосредственным свидетелем бурных событий революции, он попытался понять и объяснить ее при­чины.

В его статейном списке прежде всего отмечается при­верженность короля Карла I к «папежской вере» (католи­честву). Кроме того, король хотел «владеть всем королев­ством по своей воле», не разделяя власти с парламентом и «думными людьми». Видя несогласие парламента и го­нения на католическое духовенство, король с королевой выехали из Лондона, «будто гулять в ыные города»,  но королева выехала во Францию, а король начал воевать. Особо отметил Дохтуров позицию английского купечества, торговавшего в Московском государстве, подчеркивая при этом, что вся торговая компания «за парламентом, а не за королем». В статейном списке рассказывается, как про­ходили переговоры между враждующими сторонами: «Пи­сал король их английский к парламенту, чтобы парламент его в Лондон   на королевство пустили...» В ответном пись­ме королю было поставлено условие, что он будет допущен на королевство в том случае, если даст парламенту письмо, «...что ему вера держать одна с ними, и ближайших своих людей выдаст парламенту». Наконец, «парламент короля разорили и в Хибирской земле (Ирландии. — Авт.) городы поймали», гражданская война закончилась, и король был выдан шотландцами за выкуп. Парламент устроил русско­му гонцу торжественный прием, на котором присутствова­ли обе палаты, а затем его с почетом проводили в Рос­сию15.

В поле зрения российских дипломатов находилось и экономическое положение посещаемых стран, которое интересовало московских политиков не только в плане развития торговли, но и с точки зрения оценки экономи­ческого потенциала возможных врагов или союзников. Так, в статейном списке И. И. Чемоданова, возглавляв­шего посольство в Венецию в 1656 году, отмечено, что в городе «стоят многие палаты каменные, а в них делают скляничное дело всякими мудрыми образы»16, но прежде всего развита торговля, особенно с зарубежными странами. В отчете Ивана Афанасьевича Желябужского (1667 г.) нарисованы мрачные картины разорения целых областей в Моравии и Австрии в результате войны со шведами, «а посему цесарь казною не богат» и заручаться его по­средничеством для достижения «Вечного мира» с Польшей не имело смысла 17. Одно из первых описаний лейпцигской ярмарки дошло до нас в отчете П. И. Потемкина и дьяка Я. Чернцова (1674 г.)18.

Наиболее пространное описание экономического поло­жения Испании находим мы в статейном списке П. И. По­темкина и дьяка С. Румянцева (1667 г.). Среди прочего послы отметили, что испанцы в Америке «много руд золо­тых и серебряных в горах копают и переплавляют и при­возят морем, великим окияном на кораблях золото и серебро... в Андалузское государство в город Кадикс да в Севиллию... А и своих де гишпанских купецких людей сби­рают на короля в Западной Индии с золота и серебра плавленного и ефимков пятую часть королю»19. Посоль­ство П. И. Потемкина должно было установить торговые отношения с Испанией и по возможности найти нового со­юзника против Турции. Русские дипломаты пробыли в Испании около полугода, познакомились с отдельными провинциями. «В Бискайе всякий хлеб, как и в государстве Московском, родится и сады великие со всяким плодо­витым деревом. Руды железные много»20. Весьма примеча­тельно описаны Канарские острова: «На тех островах вся­кие пряные зелья родятся и сахар. А те де Канарские острова пространством верст по четыре ста и по пяти сот; городы на тех островах крепкие и многолюдные и всякого де изобильства на тех островах много»21.

Из Испании П. И. Потемкин отправился во Францию ко двору Людовика XIV. Споры со сборщиками податей и с хозяевами гостиниц, недоразумения из-за неполно на­писанного титула царя в грамотах Людовика XIV к Алек­сею Михайловичу, любопытные наблюдения о французском народе, о городах Франции, в частности о Париже, о Версальском королевском дворце, Лувре, Сен-Жермене, описание приемов и обедов составляют основное содержание этого статейного списка22. В конце статейного списка отмечено, что «люди во французском государстве человеч­ны и ко всяким наукам, к философским и рыцарским, тща­тельны», что «школ в Париже безмерно много» и по всей Франции «городы великие и многолюдные, и крепкие, и пехоты в городах много ж, и сел и великих деревень много и людно безмерным обычаем».

В своих отчетах российские дипломаты немало места уделяли вопросам государственного устройства различных стран. Особенным вниманием в этом плане пользовались Польша и Литва. Достаточно сказать, что большинство посольских книг XVIXVII веков посвящено связям Рос­сии с Речью Посполитой. Практически во всех отчетах так или иначе отмечается внутреннее положение этой своеоб­разной республики XVII века, которую в Москве воспри­нимали как угрозу монархическому строю. Столкновения различных магнатских групп польско-литовского панства, особенно во второй половине XVII века, вызывали немалые опасения царя Алексея Михайловича. В путевом дневнике 1697 года, принадлежащем известному дипломату П. А. Толстому, говорится: «И всегда у них между собою мало бывает согласия, в чем они много государства своего растеряли»23. О сложной обстановке в Польше писали российские посланники Я. Н. Лихарев и И. Пес­ков (1658—1659 гг.), гонец Г. Богданов (1665 г.), послан­ник Т. Кельдерман (1668 г.)24.

Уже упоминавшийся Г. С. Дохтуров в своем отчете оставил интересное описание структуры английского пар­ламента и количественные данные о его составе: «И Аглинскою де и Шкотцкою землею и городом Лондоном и иными многими городами владеют у них парламент: изо всяких чи­нов выбраны думные люди. И у парламента де городов больши королевского, а у короля одна Хибирская земля... А парламент де сидят в двух палатах, а выбираны де те думные люди Аглинские и Шкотцкие земли изо всяких чинов и изо всякого города человека по 3 и по 4; в одной де палате сидят бояр 60 человек, а в другой полате мир­ских и служилых и ис торговых людей 420 человек»25.

О республиканском строе и выборе должностных лиц в Венеции рассказывают стольник И. И. Чемоданов и дьяк А. Постников (1656—1657 гг.), административное устрой­ство Гамбурга описано в статейном списке посланников Я. Н. Лихарева и И. Пескова26.

Немало места в отчетах отводилось воспроизведению тонкостей дипломатического церемониала и придворного этикета иностранных дворов. Строгое соблюдение норм посольского обычая с обеих сторон определяло степень авторитета российского государя за рубежом и потому так подробно фиксировалось в статейных списках. Детали придворных церемоний при дворе венецианского дожа подробно изложены в статейном списке И. И. Чемоданова: как «честь воздавали» посольству и царю, как пили государе­ву чашу, сняв шляпы, как сели за стол на торжественном обеде, как жители городов, встречая посольство, кричали «виват»27. Г. С. Дохтуров пишет, что, когда он появился в палате лордов, ему было подано специально приготовленное кресло. Когда он садился, вставал или снимал шляпу, лорды делали то же самое. Точно так же его принимали в палате общин. После того как он сообщил обеим палатам о добрых чувствах своего великого господина, царя Алексея Михайловича, он был заверен спикерами обеих палат в искренней дружбе и уважении к Российско­му государству, в связи с чем ему была вручена красиво оформленная грамота на тонком пергаменте.

Для посольских отчетов характерно подробное вос­произведение речей действующих лиц. В статейном списке И. П. Новосильцева о его «бытности» в Турции (1570 г.) момент его встречи с наместником султана передается следующим образом: «Да Касим же вопросил Ивана: «С каким делом едешь от своего государя к нашему государю?» И Иван сказал: „Послал, господине, государь мой, царь и великий князь, к брату своему, к Селим-салтану, грамоту, и то дело писано в грамоте"»28. Эта тра­диция со временем не менялась.

Другим характерным примером может служить сцена взимания пошлины с русских послов, описанная в статей­ном списке П. И. Потемкина во время его посольства в Испанию и во Францию: «И тот откупщик увидел у послан­ников образы окладные Спасов да Пресвятые Богородицы, и говорил: «Не только де с вашего посольского платья и со всякой рухледи, пошлину возьмет и с образов, что на них оклады серебреные с каменьем и з жемчюги». И стольник Петр и дьяк Семен ему говорили: „Враг креста Христова, как ты не устрашился так говорить... скверный пес, не токмо было тебе с тех пречистых и святых икон пошлина имать, и с посольского платья и с рухледи ни­коими меры имать было не мочно, потому: посланы мы от великого государя нашего, от его царского величества, к великому государю вашему, к его королевскому величе­ству, для великих их государских дел и для брацкой дружбы и любви; а купецких людей и товаров никаких с нами нет, для того и пошлин имать тебе с нас было немочно"»29.

В отчетах приводились пространные описания геогра­фических особенностей страны, облика городов, подроб­ности быта и т. д. Так, будучи в Праге, посол Л. Новосиль­цев (1584—1585 гг.) описал собор Святого Вита: усы­пальницу императоров, императорские конюшни, звери­нец, зимний сад с оранжереями и находившуюся там коллекцию печатей. «Да ездил Лука и костелу цесареву и на конюшни и в зверинцы смотрити, как их чин ведется. И в костеле алтарь великий, по их вере святое Вита, а приделов в костеле одиннадцать, а среди костела четыре гробницы, а около их железная ограда, а в тех гробах ле­жат цесари: Фредерих, Карлус Четвертый, Фердинанд, Максимилиан... Да на конюшне яз на аргамачье на цесар­ской был в городе близко двора цесарского; и на конюшне аргамаков семьдесят четыре да десять жеребцов неметцких. Да был есми в саду его в зверинце, от посаду с полверсты двор его устроен, и около ограда велика камена, и в саду полаты на подклетех и место великое, а звери в нем козы дикие. Да был есми в городе цесарском любимом его, где сам часто гуляет; и в нем полаты на под­клетех,1 а под полатами погребы, где на зиму ставят роз­ные цветы; да в нем же колодезей с пятьдесят возведены, а разгорожен на четверо, а в них устроенье великое и пе­чати розных земель; виноград и лимоны и гвоздики и всякие зелья тут ростут, и переходы по огороду поземные и чер­даки, а кругом огорода стена камена»30.

В статейном списке послов Я. Молвянинова и Т. Ва­сильева (1582—1583 гг.) содержится подробное описание Венеции: «...А город Венеция стоит не на море, на заливе морском, на мели, на островах и в разных местах; а до болшого моря от города Венецеи до берегу версты с две; взливается под город морская вода и отливается назад в море, в день и ночь по шти часов: шесть часов воды убы­вает, а шесть прибывает.., а винограды и сады всякие по монастырем и по городу во многих местах; а меж домов улицы речки, а иные воды перекопные; а река болшая скрозь посаду прошла и пала в море в том устье, где к Венецеи ворота морские, а корабли тою рекою под Вене­цию проходят»31.

Русские послы с интересом наблюдали непривычные для них нравы и обычаи других народов. В этом отноше­нии показательно описание послом Федором Андреевичем Писемским танцев при дворе английской королевы Елиза­веты: «А в те поры учали в той столовой полате играте игрецы в сурны и в трубы и в ыные во многие игры; а дворяне королевнины з боярынями и з девицами учали танцевати. И советники ж Федору и Неудаче говорили: „В том де государыни нашей королевны Елизаветы не осудите, что при вас танцуют; у государыни у нашей у королевны в обычае так ведетца: по вся дни после стола живут потехи и танцеванье". И Федор, и Неудача говорили: „Волен бог да королевна нас для; ей у себя чинов не переставить; как ей годно, так и чинит"»32.

Внутренняя структура статейных списков в основном закрепляется к середине XVII века. Как правило, они начинаются с рассказа о путешествии посла в то или иное государство, день за днем излагают историю его пребы­вания за границей и завершаются описанием обратного пути.

Такая форма дипломатических отчетов просущество­вала до первой четверти XVIII века, когда Россией была принята система постоянных дипломатических предста­вительств за рубежом. Регулярно поступавшие оттуда сведения сделали ненужными статейные списки, и состав­ление этих отчетов постепенно прекратилось.

Среди посольской документации выделяется группа материалов, связанная с возвращением дипломатов на родину. Во время последнего приема глава государства прощался с послами, передавал поклон великому князю и сообщал, что пошлет к нему своего посла. По мере надоб­ности российским послам вручались так называемые ответ­ные грамоты, почти дословно повторявшие содержание «верющей». В конце ее излагался ответ. Посольство вооб­ще считалось несостоявшимся без последнего приема. Когда французский король Людовик XIII из-за внутри­политических распрей отказал русскому посланнику И. Г. Кондыреву в прощальной аудиенции, тот поехал за королем в другой город, добился аудиенции и вернулся с ответной грамотой. Послам устраивались торжественные проводы до того места, где их в свое время официально встречали, а затем они ехали до границы с приставом. На русской границе дипломатов ждали русские приставы, сопровождавшие их к великому князю.

Во время поездки глава посольства вел переписку с Посольским приказом. Сразу же по прибытии на родину он отправлял с гонцом в Москву краткий отчет о результа­тах посольской миссии. В нем сообщалось о дате возвра­щения, о содержании ответной грамоты с целью оператив­ного отражения результатов посольства.

По возвращении в Москву все материалы посольства передавались в Посольский приказ. Документация, связан­ная с пребыванием дипломатов за границей, объединялась в группу «приезд» и, как правило, начиналась с ответных грамот. Сюда входили также статейные списки.

После того как царь совместно с думным посольским дьяком выслушивали отчет посла, начинались «распросные речи». Текст их фиксировался, и записи представляют собой свидетельства различных лиц (посла, дьяка, подья­чего или переводчика), касавшиеся чаще всего поведения членов посольства, конфликтов между ними, а также от­дельных деталей хода переговоров. Вели «распрос» думный дьяк и его товарищ.

Характерным примером могут служить «распросные речи» С. М. Ушакова, С. Заборовского и переводчика Т. Фо-небича. Поводом для «распроса» явилась грамота импера­тора Матиаса («ответ господам послам»), в которой не упоминалось о царе Михаиле Федоровиче. В результате нескольких «распросов» стало известно, что послы «Степан и Семой пили и меж себя бранились и неодинова... да Степановы ж люди, напився пьяни и сидя в ночи долгое время, зажгли были в хоромех постелю...» и т. д. Вслед­ствие этих и других поступков послы получили ответную грамоту без царского титула33.

«Распросные речи» посланников в Империю (1658— 1659 гг.) стольника Я. Н. Лихарева и дьяка И. Пескова содержат целый список преступлений, в которых дьяк обвинял стольника: солдат, сопровождавших посольство, «бил он и увечил... а иных изувечил, руки переломал, во время ночлегов стоял на особых дворах и держал у себя толмача, чтоб его потешал и с племянником песню «березу» пел... пожелал именоваться князем... велел называть себя не посланником, а послом... а имени Пескова поминать не велел»34. В свою очередь, глава посольства жаловался, что дьяк Песков «его бесчестил, лаял дураком, глупым назы­вал, и говорил, что он во всем знает болше его и всякое дело ему за обычай»35 и т. д.

«Распросные речи» были своего рода дополнением статейного списка и завершали посольскую документацию группы «приезд».

Документация иностранных посольств входила в по­сольские книги и, подобно упомянутым выше русским документам, также делилась на группы «приезд» и «от­пуск». В XVXVII веках иностранные послы приезжали в Россию «по случаю», а тип посла-резидента появился уже в XVIII веке.

Создававшийся в течение нескольких столетий посоль­ский обычай Российского государства вобрал в себя мно­гие черты придворных церемониалов и дипломатических норм удельной Руси, Польско-Литовского государства, стран Западной Европы, Византии, татарских ханств и некоторые элементы народной бытовой обрядности. Дипломатический церемониал строго соблюдался как русски­ми, так и иностранцами.

На границе послов встречал пристав, высланный на­встречу воеводой пограничного города. Представители обеих сторон зорко следили за тем, кто раньше снимет шапку, наблюдали, чтобы не сделать лишнего шага на­встречу друг другу и ехать «о высокую руку», то есть с правой стороны. «Приставы — это наши церемониймей­стеры»36, — писал австрийский дипломат Д. фон Бухау, посетивший Россию в 1575 году. По дороге приставы обес­печивали охрану, снабжение и ночлег послов.

В XVI веке послов, как правило, провозили через горо­да, где собирали дворян и детей боярских, чтобы пред­ставить государство многолюдным и богатым. За несколько верст до Москвы посольство останавливалось в ожидании разрешения на въезд. В назначенный день навстречу выез­жали новые, московские приставы, а из царской конюшни высылались возки, кареты и верховые лошади. Часто раз­горались жаркие споры о том, кому следует первому сойти с лошади, и если не приходили к соглашению, то все схо­дили одновременно. Немецкий дипломат С. Герберштейн похвалялся тем, что обманул «московитов», сделав вид, что первый готов сойти с лошади. Затем пристав читал приветствия от имени царя и садился в карету к послу, предварительно поспорив о том, какое место он займет в ней.

Для размещения особенно часто приезжавших в Моск­ву послов — крымских, ногайских, польско-литовских и английских — уже в XVI веке существовали особые дворы, а с начала XVII века в Китай-городе на Ильинке (ныне улица Куйбышева) был устроен особый Посольский двор.

Чем выше был ранг посла, тем торжественнее обстав­лялось его следование во дворец. «Важно было показать чужестранцам могущество князя, а таким посольствам от иностранных государей явить всем его величие»37. Въезд в Москву и следование посольского поезда на аудиенцию обставлялись с поражавшей иностранцев пыш­ностью. Улицы, по которым проезжало посольство, запол­няли толпы нарядных москвичей, ближе к Кремлю рядами стояли вооруженные стрельцы. Впереди процессии также шли стрельцы, затем везли подарки царю — причудливые серебряные сосуды, коней и всякие заморские диковины. Так, в 1692 году среди подарков, привезенных персидски­ми послами, были живые лев и львица.

Въехав в Кремль, послы должны были спешиться на некотором расстоянии от дворцовых лестниц. В приемную палату входили двумя путями. Один, более длинный, вел через лестницу и  паперть Благовещенского собора, дру­гой — через среднюю лестницу и Красное крыльцо. Пер­выми шли обычно посланцы христианских государей, вто­рыми — мусульманских.   Перед   послами   шел   секретарь посольства, высоко подняв в руке верительную грамоту, завернутую в камку  (шелковую ткань). На лестнице и в покоях, через которые проходили послы, стояли дворяне, приказные люди и гости (купцы) «в золотом платье» и в меховых  шапках,   а  низшие  чины — в  «чистом  платье». Прием   проходил   в   различных   палатах   дворца — в Столовой, в одной из Золотых подписных, иногда в Грано­витой. Вот как изображен в хивинских делах прием по­сольства Нарбуна Авеза Багадыря в 1636 году: «А госу­дарь царь и великий князь Михайло Федорович всея Руси в то время сидели в средней в золотой в подписной пала­те в своем царском месте в царском платье и в диадеме со скифетром. А яблоко стояло на столице от государя по правую сторону. А при государе стояли рынды в белом платье и золотых чепях. А бояре и окольничие сидели от государя в левую сторону в золотом платье и в черных шапках. А в проходной палате и в сенях сидели дворяне и дьяки, и гости в золоте же и в черных шапках. А по крыльцу стояли дворяне и дети боярские и подьячие в чистом платье. А как посол вошел к государю в палату, и явил его государю челом ударить думный дьяк Федор Лихачев. И государь пожаловал, спросил посла о здоровье. И посол на государеве жалованье бил челом. А после того думный дьяк Федор Лихачев говорил послу речь. А как Думный дьяк Федор Лихачев изговорил и дал послу гра­моту, и государь приказал к Исмендияру царю с послом поклон сидя. И пожаловал посла к руке и клал на него свою царскую руку. А после того велел государь послу сказать свое государево жалованье, в стола место корм и отпустил его на подворье»38.

В день аудиенции полагалось угощение послов царским обедом. Следует отметить, что во многом церемониальные нормы московских официальных обедов опирались на народные традиции и обряды. Перед началом обеда царь рассылал всем присутствующим за столом хлеб, что симво­лизировало гостеприимство. В посольских книгах иногда говорится, что царь посылал «корки». Кроме хлеба обя­зательным видом «подачи» было лебединое мясо. Лебедей вначале приносили неразрезанными на больших блюда, затем уносили и вновь приносили уже разрезанными на куски. Царь сам рассылал куски гостям, в том числе к членам посольства. Отмеченный высокой милостью гость вставал, кланялся царю и на все четыре стороны. (В XVII в. вместо парадного обеда угощение непосредственно доставлялось послам на двор.) Во время обеда по определенному церемониалу произносились здравицы в честь царя и того государя, которого представляло посольстве Через несколько дней после торжественной аудиенции назначалась вторая, во время которой царь сообщал послам, что, ознакомившись с содержанием «верющей» грамоты, он назначил несколько бояр «в ответ» (для переговоров). Иногда приемы у царя происходили по не­сколько раз, а по окончании их назначалась последняя, прощальная аудиенция.

Среди документации Посольского приказа, относящей­ся к приездам иностранных послов, сохранились не толь­ко   описания   приемов,   но   и   многочисленные   грамоты, договоры, ратификации и т. д. Особое место занимают записи речей иноземных дипломатов. Преследуя свои дипломатические цели, посланники разных стран передавали рос­сийским государям массу различных сведений о тех или иных событиях. Речи послов фиксировались в посольский книгах и служили дополнительным источником информации для выработки внешнеполитического курса  Российского государства.

Например, гонец Максимилиана II Магнус Паули, при­бывший летом 1573 года в Россию, поведал Ивану IV о «кручинах» императора. Этот рассказ связан с событиями Варфоломеевской ночи  (24 августа 1572 г.)  и записан посольской книге следующим образом: «...Король францовский воевался с королем нафарским, а воевася, умыслил злодейским обычаем, чтобы с  ним помиритись, а помирився,   заговорил   сестру   свою   за   нафарского   короля. И король нафарского, зятя своего, изымал и посадил в тюрму,  и   ныне сидит в тюрме, а людей его, всех бояр и дворян и всяких людей и з женами и з детми тое же ночи побил до одинова, а сказал — побил их для веры, что они не его веры, да которые и его земли и тое же веры с тел королем з нафарским, а францовской не той веры, и ко­роль францовский и тех побил; всего в то время побил всякого человека и со младенцы до ста тысяч. И королю и всея цысарской  области и всем крестьянским  госуда­рем пригоже о том болезновати и кручинитися, а с тем злодеем со францовским не знатца, кроме над ним мстить: то, чего ни в которых землях не бывало, что он учинил»39.

Описание Паули правдиво передает события, связанные с Варфоломеевской ночью: рассказывается о борьбе проте­стантов и католиков во Франции, о женитьбе наваррского короля Генриха на Маргарите Валуа, сестре французского короля Карла IX, и жестоком избиении по приказу Карла IX съехавшихся по случаю свадьбы в Париж гугенотов, а также горожан Парижа.

В этой же посольской книге имеется текст ответной грамоты царя Ивана IV императору Максимилиану II со словами: «А что... скорбить о кроворазлитие, что учини­лось у францовского короля в его королевстве, несколько тысяч и до сущих младенцев избито, и о том крестьянским государем пригоже скорбети, что такое безчеловечество францовский король над толиким народом учинил и кровь толикую без ума пролил»40.

По-видимому, вся посольская документация подготав­ливалась подьячими с использованием архива Посольского приказа, а затем ее правил думный дьяк или его товарищ. Редакторская работа состояла в правке столбца и отборе документов для переписывания в книгу, после чего соот­ветствующие места столбца списывались почти без изме­нений. Порядок и очередность появления посольских книг обусловливались непосредственным доводом (отправлением и приездом русских и иностранных посольств).

Состав и расположение документов внутри столбца — один из ключей к пониманию международной расстановки сил и политической борьбы того или иного периода. По­этому каждая посольская книга сама по себе приобретает характер особого исторического источника, является своего рода архивом по тому или иному дипломатическому воп­росу, который решался в ходе посольств. Достаточно ска­зать, что более чем из 760 книг, хранящихся сегодня в Центральном государственном архиве древних актов, ни одна не имеет одинакового количества листов. Книги раз­личали по формату, который, по понятиям того времени, обозначали так: в лист, в четвертку (в четверть листа), в восьмушку (в половину четвертного листа). В делопро­изводственной практике Посольского приказа наиболее Распространены были книги в четвертку.

При составлении и хранении посольских книг прини­мались меры для их долгой сохранности. Посольский приказ снабжался бумагой хорошего качества, о чем го­ворит «память» думному дьяку Посольского приказа Ф. Ф. Лихачеву, где указано «впредь в Посольский приказ имать бумагу ис приказа Большой Государевой Казны, а из рядов бумаги имать не велеть. И сколько бумаги в Посольский приказ на расход в год надобе и о том велети отписать... и ту бумагу... к вам в Посольский приказ пришлют»41. Столь же основательные меры принимались о надежной сохранности посольских книг. В 1640 году в Посольском приказе были переплетены старые посольские книги, потому что «у них старая переплетка и кожа погнила и развалилась, а иные починены в старых кожах»42.

Как уже говорилось, посольские книги составляли: значительную часть Царского архива XVI столетия, а затем легли в основу архива Посольского приказа. При поступ­лении в архив книги и столбцы посольских дел размеща­лись в бархатных, дубовых и окованных ящиках, осиновых коробьях и холщовых «мехах». В распределении посоль­ских документов к концу XVI века можно заметить опреде­ленную систему. Две основные группы составили дела европейских государств и дела «азиатские». Внутри этих групп документы были систематизированы на подгруппы. Дела европейских государств распределялись следующим обра­зом: 1) польско-литовские, валашские, греческих патриар­хов; 2) имперские, папы римского, прусские; 3) английские, вольных немецких городов, датские, шведские, ливонские. Документы по сношениям России с государствами Востока также имели подгруппы: 1) турецкие, персидские, крым­ские; 2) ногайские, астраханские, казанские, шемаханские, сибирские, казацкие, бухарские, грузинские, черкесские, ургенчские, калмыцкие.

Вероятно, такая группировка посольских документов была связана с тем, что к середине XVII века в Посоль­ском приказе оформились пять подразделений (повытий): три — для стран Европы и два — для государств Востока.

В 1724 году по указу царя Петра I был образован Мо­сковский архив Коллегии, а затем Министерства иностран­ных дел. Коллегия поручила архивариусу Алексею Почайнову разобрать и описать дела Посольского приказа, По­сольской канцелярии и Комиссии иностранных дел, хра­нившиеся в Петербурге и Москве. К этому времени дела Посольского приказа находились уже в беспорядке, так как часто переносились из одной палаты в другую из-за ветхости здания приказов.

В связи с тем, что подьячие архива теряли много вре­мени на подыскание дел, необходимых для текущей деятельности   Коллегии, началась  работа  по  упорядочению дипломатической части архивного материала. В первую очередь были выделены договоры с иностранными госу­дарствами, которые с грамотами этих же государств были расположены по странам. Затем  документы  разобрали по видовому признаку: столбцы, тетради, книги, «рознь». Таким образом, материалы  Посольского приказа разде­лили на группы, которые уже не соответствовали функцио­нально обусловленному разделению Посольского приказа на повытья. Выдающийся археограф Н. Н. Бантыш-Каменский  в  конце   XVIII  века  составил  несколько  десятков реестров (перечней)   дипломатического  архива,  закрепив собрание по фондам, которые создавались по отдельным странам. Указанное разделение и классификация сохра­нились до наших дней, и сегодня историки пользуются многочисленными реестрами, составленными с удивитель­ной скрупулезностью Н. Н. Бантышем-Каменским.

Посольские книги использовались не только как дипло­матические документы, но и как свидетельства государст­венной деятельности представителей того или иного рода. Статейные списки и наказы, пользовавшиеся спросом у читателей того времени, часто включались в рукописные исторические сборники XVIIXVIII веков. Это было своего рода занимательное чтение о жизни, быте и нравах других народов.

С XIX века использование посольских книг неразрывно связано с их публикацией и изучением как исторического источника.

 

3

«Посольских дел оберегатели»

 

ИВАН МИХАЙЛОВИЧ ВИСКОВАТЫЙ

 

Кого можно считать первым российским дипломатом? На этот вопрос вряд ли можно ответить однозначно. Если же говорить о руководителях Посольского приказа, то первым известным нам был Иван Михайлович Висковатый. Фамилия Висковатый  (Висковатые) происходит от слова «висок» — вихрастый1. Характер, по-видимому,    яркий, самостоятельный. Какова же была жизнь человека, стоявшего во главе  российской  дипломатии и  разделившего трагическую   судьбу   многих   своих  соотечественников  в бурные годы царствования Ивана Грозного?

Ранее мы упоминали 1549 год, когда было «приказано посольское дело Ивану Висковатого». Тогда он был еще в подьячих, то есть не высок чином. Видимо, не без доста­точных оснований 16-летний Иван IV через два года после того, как в 1547 году венчался на царство, указал ему «ведать посольское дело». А осенью 1570 года И. М. Висковатый был казнен по подозрению в измене. Что же произошло за эти двадцать с небольшим лет? Срок весьма значительный, учитывая крутой нрав Ивана Грозного. По отдельным сохранившимся сведениям мы можем в общих чертах воссоздать жизненный путь Висковатого2.

Происхождение и дата рождения И. М. Висковатого нам неизвестны. Впервые его имя встречается в документах 1542 года. Из них мы узнаем, что он — подьячий и писал перемирную грамоту с Польшей3. Следовательно, он был достаточно грамотным человеком и к тому же доверен­ным лицом, приставленным к посольскому делу.

Поначалу худородный Иван Михайлович не слыл любимцем царя, но впоследствии влияние на него оказывал большое и благодаря своим природным дарованиям под­нялся на высшие ступени служебной лестницы. Проте­стантский пастор и публицист Павел Одерборн так харак­теризовал Висковатого: «Муж искусством красноречия замечательный более прочих»4. Составитель Ливонской хроники Б. Руссов писал: «Иван Михайлович Вискова­тый — отличнейший человек, подобного которому не было в то время в Москве: его уму и искусству как московита, ничему не учившегося, очень удивлялись иностранные послы»5.

Итак, его имя упоминается в посольских делах еще до назначения главой Посольского приказа. Видимо, не­малым усердием и активностью в политической борьбе отличался Висковатый.

В 30-х годах XVI в. было немало людей, связанных с организацией посольской службы, ведением дипломати­ческих переговоров, а также причастных к хранению, описанию и систематизации посольских документов. Осо­бенно часто упоминаются дьяки Меньшик Путятин, Федор Мишурин, Бокака Карачаров6. Но с января 1549 года в посольских книгах все чаще встречается указание на то, что привезенные послами грамоты царь приказывает при­нимать И. М. Висковатому. Его отправляют и с диплома­тическими поручениями. Так, 2 января 1549 г. он был послан к ногайским послам. 17 января — к бывшему аст­раханскому «царю» Дербышу. Важно отметить дату 22 ян­варя, когда «с ответом к литовским послам ходили» бояре В. М. Юрьев, П. В. Морозов, дьяки И. Е. Циплятев, Б. М. Ка­рачаров и подьячий (!) И. М. Висковатый. Тогда же в при­сутствии иностранных послов царь приказал называть подьячего Висковатого дьяком: «А велел его послом сказати дьяком»7. Официальное повышение состоялось не­сколькими месяцами позже и было связано с назначением Висковатого начальником Посольского приказа. При окон­чательном выборе главы дипломатического ведомства не обошлось, вероятно, и без влиятельных покровителей.

С этого времени начинается активная деятельность Висковатого в качестве главы Посольского приказа. Об этом, в частности, говорят многочисленные записи за раз­ные годы, сделанные в дворцовых документах (разрядах). Так, приехавшие в Москву в мае 1553 года ногайские послы были приняты «в дьячьей избе у дьяка Ивана Ми­хайлова». (В документах XVI в. фамильное прозванье нередко опускали и ограничивались только именем и отчеством.) 7 октября 1556 г. литовскому посланнику поел аудиенции велено было «итти в дьячью избу Ивана Михайлова дожидатися стола». 13 января 1559 г. царь вслед написать посланнику датского короля и магистра прусского, «чтоб он с немцы приехал к Москве на площадь в избу к дьяку Ивану Михайлову... а на подворье бы с немцы не заезжали нигде». Прибывший 4 сентября 1559 г. ногайский посол на другой день был «в дьячьей избе у Ивана у Михайлова и грамоту Исмаилову взял у него дьяк Иван Ми­хайлов». 7 декабря 1559 г. повелел царь литовскому посланнику «быть в городе в Иванове избе Михайлова»; там же были окольничий Алексей Адашев и казначей Федор Сукин. Подобных свидетельств можно привести немало8. С 1549 по 1559 год Москву посетили 32 посоль­ства из разных стран. В переговорах со всеми из них обя­зательно участвовал Висковатый, в то время как глава Избранной рады, фактический глава правительства А. Ф. Адашев принимал участие 15 раз, казначей Ф. И. Су­кин— 6 раз, другие приближенные царя — 1—3 раза9. Круг обязанностей И. М. Висковатого как руководителя Посольского приказа был чрезвычайно широк. Он ведал перепиской царя и Боярской думы с иноземными послами, участвовал в предварительных переговорах, решал вопросы, связанные с приездом и пребыванием в Москве иностран­ных дипломатов, занимался организацией отправления русских посольств в разные страны.

Как ближний государев дьяк Висковатый, согласно установившемуся обычаю, делал записи, которые затем использовались в качестве заготовок для официальной! летописи. Но дело этим не ограничивалось. Став главой Посольского приказа, Иван Михайлович получил в свое ведение Царский архив, содержавший огромное количества рукописных книг и различных государственных актов московских великих и удельных князей, их родословные, правительственное делопроизводство, всю документацию внешнеполитического характера, а также различные следственные материалы.

В конце XV — первой половине XVI века Царский архив находился в ведении великокняжеских дьяков, каж­дый из которых имел ларец для текущей документации, Во второй половине XVI века Царский архив окончательно оформляется в самостоятельное учреждение во главе с посольскими дьяками. Первым из них стал И. М. Виско­ватый.

Решая дипломатические  задачи,  И. М.  Висковатый и его подчиненные в первую очередь должны были учитывать всю историю взаимоотношений с другими странами. Иначе невозможно было наводить справки, делать выписки, ссыл­ки на более ранние переговоры, грамоты и т. д.

Систематизация государственного архива и организация его текущего делопроизводства стали одной из первых задач И. М. Висковатого. А трудности были немалые. Дело в том, что архив сильно пострадал от пожара в Мо­скве, случившегося в жаркие летние дни 1547 года. Совре­менники называли этот пожар «великим», «большим», в летописях сказано, что «казна великого царя погоре... вся»10. Необходимо было составить перечневые описи уцелевших архивных материалов, памятки об утраченных документах и уже после этого новые черновые и беловые переписные книги архива. В переписных книгах сохранилось большое количество помет, свидетельствующих о том, что именно Висковатый возглавлял работу по описанию документов Царского архива: «По Ивановым книгам Михайлова», «По Ивановым Михайлова книгам», «По Ивановым книгам». После назначения Висковатого главой Посольского приказа пометы были другие: «При дьяке при Иване Михайлове», «По Иванову письму Михайлова», «По Иванову письму»11. В переписных книгах Висковатый оставлял пометы об использовании документов в текущей работе, то есть о выдаче их по требованию в различные государственные учреждения (личная казна царя, приказы и т.д.). Встре­чаются, например, такие записи: «взяты к государю», «у государя», «у государя в казне». Специальные чистые листы в книгах оставлялись для фиксирования возмож­ных новых поступлений. В подведомственный И. М. Висковатому архив Иван IV передал важнейшие документы ди­настического характера (духовные грамоты, «Свадебные книги»). Весной 1555 года в связи с женитьбой князя Владимира Андреевича Висковатому поручили «свадебный разряд ведать» (т. е. составить роспись придворной церемо­нии)12. Появляются и новые книги с записями текущих дел.

Но не только благодаря усердию продвигался Иван Михайлович по службе. Кто-то стоял за его спиной, опекая и поддерживая в трудные минуты жизни. Вероятнее всего, это были родственники первой жены царя Ивана IV Ана­стасии — Захарьины. Они с давних пор благоволили к Висковатому, особенно после болезни царя, случившейся в 1553 году. Состояние царя было настолько тяжелым, что со дня на день ждали его кончины. В этот критический момент, заботясь о судьбе государства, Иван Михайлович напомнил государю о духовном завещании. Оно было составлено с его помощью в пользу полугодовалого наследника — царевича Дмитрия, сына Ивана IV и царицы Анастасии Романовны. В то же время царская родня Старицкие, опасаясь возвышения  родственников жены  царя,  втайне готовились захватить престол. Двоюродный брат Ивана — Владимир Андреевич Старицкий и его мать Ефросиния, поддерживаемые знатными боярами,  открыто не желали присягать младенцу — «пеленочнику»  Дмитрию.  Сторону Старицких принял духовник царя Сильвестр. Другой любимец царя Алексей Адашев бездействовал, но в последнюю минуту присягнул младенцу Дмитрию. Между тем отец Алексея Адашева Федор призывал присягать Старицким.  Была тогда между боярами  «брань большая,  крик и шум», но в конце концов большинство поцеловало крест царевичу Дмитрию. Честь же держать крест выпала по воле Захарьиных Висковатому. Царь вскоре оправился после болезни и приблизил к себе верных слуг, в том числе и Висковатого13.

Рядом с царем было немало людей, оказывавших определенное влияние как на него, так и на всю политику Российского государства. Одним из них был митрополит Макарий. О Макарии известно, что «был он всегда исполнен премудрости, разума духовного и чистой любви». Именно благодаря ему в 1551 году был созван знаменитый Стоглавый собор для очищения церкви от всех недостатков пороков. Макарий снискал особенную любовь народа многими своими талантами, но прежде всего даром мудрог| учительства. И если царь Иван IV значение царской власт видел прежде всего в том, чтобы получить права в борь против своих врагов,  то митрополит Макарии надеялс* поощряя его, укрепить державный дух в молодом государ«| заставить его заняться государственными делами и сделат Россию достойной называться «третьим Римом».

По рекомендации Макария прибыл в Москву из Нов города иерей Сильвестр, бывший в дружбе с митрополитом. Человек книжный, он стал вскоре священником царской домовой Благовещенской церкви и учил царя всякой мудрости. Не забывал он при этом напоминать, как надо детям чтить отца своего духовного и повиноваться ему во всем. Много полезных советов содержал знаменитый «Домострой» Сильвестра — сборник правил «мудрости небесной житейской»14. Свое сочинение Сильвестр написал в форме отеческого наставления отца сыну по ведению хозяйству, учил в  нем кротости, терпению и всякой христианской добродетели для приобретения людской благосклонности. Не случайно позднее Иван Грозный жаловался, что при Сильвестре ему ни в чем не давали воли, все делалось по желанию наставников, он же был как младенец.

Но не только Макарий и Сильвестр влияли на царя. В 50-е годы почти все государственные дела решались царем совместно с узким кругом приказной бюрократии. Это была своего рода партия радикальных реформ, полу­чившая наименование «Избранная рада». В основном она состояла из активных, образованных служилых людей великокняжеского двора — дворян. Одно время фактиче­ски они и управляли страной, при этом владели землей (поместьями), пока служили при дворе. Старая боярская аристократия, желая упрочить свое положение, выдвигала на политическую арену своих ставленников — наиболее способных неродовитых дворян, «приказывая» им испол­нять те или иные государственные дела. Одним из них был И. М. Висковатый. Но первым любимцем царя стал не он, а А. Ф. Адашев. Мелкий костромской землевладелец, он добросовестно служил сначала в Челобитном, а затем Казенном приказах. Вскоре он получил чин государствен­ного казначея, вошел в состав Боярской думы, позже начал «править Русскую землю».

Не имея реальной власти, высшая приказная бюрокра­тия постепенно превратилась в инициатора идей преобра­зования жизни государства не только во внутренней, но и во внешней политике.

Основным направлением внешней политики в середине XVI века стало восточное. В 1552 году было завоевано Казанское ханство, в 1556-м — Астраханское. Благодаря этим победам Российскому государству стали доступны плодородные земли Среднего Поволжья, богатые восточные рынки, волжский торговый путь. Инициаторами завоевания Казани и Астрахани, вдохновителями побед Ивана Грозного были А. Ф. Адашев и его кружок. Висковатый хотя и сопровождал царя в Казанском походе, но, по свиде­тельству немца-опричника Генриха Штадена, бывшего на службе в России, «был не прочь, чтобы крымский царь заорал Русскую землю.., был расположен ко всем татарам и помогал им»15. Нет также сведений об участии Вискова­того в реализации восточного курса внешней политики России. Сам царь обвинял Висковатого в том, что он ссылался с Крымом и наводил на Русь бусурманство»16. Активно вел себя глава Посольского приказа там, где вопросы внешней политики касались Западной  Европы.

Во  второй  половине   XVI   века  Россия,   не  имевшая доступа к берегам Балтийского моря, осуществляла связь с Европой через побережье Белого моря. В 1553 году там бросил якорь английский корабль под командованием Ри­чарда Ченслера. Иван IV пригласил англичан в Москву, и   они  с  изумлением  увидели  величественного  русского царя, сидящего в золотом платье на троне, с огромным скипетром в руке. После пышного приема Ченслер получил дружественную грамоту для короля Эдуарда VI. В 1555 году Ченслер вновь приехал в Россию с двумя агентами тор­говой компании. После официального приема переговоры с ними вел И. М. Висковатый совместно с «лучшими» мо­сковскими купцами. Иван Михайлович понимал значение торговых сношений России с Англией. В результате его стараний англичане получили льготную грамоту со множеством  привилегий.   Получив  выгодные  условия,   Ченслер отправился в Англию, вместе с ним отбыл русский посол Осип Непея. После многотрудного и опасного морского пути Непея прибыл в Лондон и был принят с большим почетом королем Филиппом, сменившим на престоле Эду­арда VI. В благодарность за льготы английским купцам Филипп и Мария разрешили русским подданным так же свободно и беспошлинно торговать в Англии и при этом полностью брали их под свое покровительство. Был раз­решен свободный въезд в Россию художников, ремеслен­ников, различных мастеров, медиков, «рудознатцев» и т. д. Дружественные дипломатические связи России с Англией, выгодная торговля, военная и экономическая помощь про­должались вплоть до второй половины XVII века. Совре­менники даже  называли Ивана  IV  «английским царем». Однако  суровые  природные  условия   на  Белом  море не  способствовали  в полной  мере  развитию  российской торговли. Для установления широких экономических связей с передовыми странами Западной Европы нужен был вы­ход в Балтийское море. Но Польша, Литва и Ливония фак­тически держали Россию в блокаде, не позволяя ей реа­лизовывать экономические и военные интересы. В то же время господства на Балтийском море добивались Швеция и Дания. Для Москвы из-за положения у моря была осо­бенно желанна Ливония.  В  описываемое время главную военную  силу   на  ее  территории   представлял  духовный рыцарский орден меченосцев. Магистр ордена жил в замке Венден, и под его контролем было более 50 замков. Вер­ховная власть ордена и епископов распространялась на крупнейшие торговые города Ригу, Ревель (Таллинн), Дерпт, Юрьев (Тарту), Пернаву (Пярну), Вольмар (Вальмиера), Нарву и др. Военная организация ордена в те годы нахо­дилась в полном упадке.

Москва наследовала древнюю новгородскую торговлю с Балтийским побережьем. Через Новгород и Псков она торговала с Ригой, Ревелем, Нарвой и получала от них европейские товары. Ливонские купцы стремились держать в своих руках все торговое движение, не пускали русских людей к морю, а иностранцев в Россию. К тому же ливонцы старались не пропускать в Москву серебра, оружия и дру­гих «заповедных» товаров, а также мастеров. Одним сло­вом, они заботились о том, чтобы всячески мешать усилению Москвы. Московское правительство желало освободиться от ливонского посредничества, завладеть морскими гаваня­ми и вступить в прямые торговые сношения с Европой. В 1558 году русские войска вошли в Ливонию, и началась война, затянувшаяся на 25 лет.

С первых же дней войны в правительстве образовались две партии. А. Ф. Адашев и его кружок считали необхо­димым продолжение военных действий на юге с крым­скими татарами и Турцией. Московское же дворянство вместе с начальником Посольского приказа Висковатым было решительным сторонником Ливонской войны. Про­грамма борьбы за Прибалтику отвечала их интересам. Дворянство рассчитывало на новые поместные раздачи земель и расширение торговли со странами Восточной и Западной Европы.

В ходе военных действий под ударами русского оружия Ливонский орден распался. Весной 1558 года была взята Нарва, летом того же года сдался Дерпт, нависла угроза над Ригой и Ревелем. Победное завершение войны в Ли­вонии было совсем близко, но Адашев, руководивший вой­сками, не воспользовался благоприятным моментом, и вскоре наступление приостановилось. Более того, в раз­гар успешных военных действий русских войск в Ливонии по настоянию Адашева было заключено перемирие с ор­деном на время с мая по ноябрь 1559 года. Неожиданный поворот в военных и политических планах русского пра­вительства произошел вследствие борьбы по вопросам внутренней и внешней политики, которая происходила в конце 50-х годов при дворе Ивана Грозного. Прекраще­ние военных действий в Ливонии непосредственно связано с началом похода брата Адашева — Даниила в 1559 году на крымские улусы. Сильвестр, Адашев, Курбский и их сторонники считали, что война России с Крымом и Турцией, колонизация свободных южных земель более необходи­мы России в настоящее время, чем решение балтийского вопроса. Впоследствии на них Иван Грозный обрушил свое негодование по поводу затянувшейся войны в Ли­вонии.

Иную, в отличие от кружка Адашева, позицию занял по отношению к Ливонской войне И. М. Висковатый. Ус­пехи  русских  войск  в  Прибалтике  встревожили  Литву, Польшу,   Швецию  и  Данию,   также   претендовавших  на ливонское наследство. Они попытались дипломатическим путем прекратить вспыхнувшую войну. Основную роль в заключении перемирия 1559 года сыграло посредничество датского короля, приславшего   для переговоров весной этого года посольство в Москву. Во время переговоров Висковатый решительно заявил, что Дания не должна была принимать жалобы ливонцев, подданных московского го­сударя. Обратившись к иностранным государствам, ливонцы уподобились неверным слугам, которые, укравши ночью у своего господина часть имущества, продают его другому. Он говорил, что московские государи не привыкли уступать кому бы то ни было покоренные ими земли; они готовы на союз, но только не для того, чтобы жертвовать своими приобретениями.

Вмешательство Литвы, Польши, Дании и Швеции, опи­равшихся на ливонских феодалов, значительно осложнило борьбу Русского государства в Прибалтике. Но изменение внешнеполитического курса страны противоречило инте­ресам дворянства и посадской верхушки. Да и сам Иван IV считал посредничество датского короля «лукавым», а пере­мирие 1559 года — чрезвычайно вредным для России17. С начала 1560 года военные действия русской армии в Прибалтике были возобновлены, а в результате конфликта правительственных группировок правительство Адашева пало.

В 1562 году русское командование приступило к круп­ным военным операциям против Литвы. В походе участвовал и Иван IV. При царе находилась посольская походная канцелярия, которую вместо Висковатого возглавлял дьяк Андрей Васильев. Оставшись в Москве, Висковатый принял датское посольство, и после предварительных переговоров был принят проект договора. Согласно ему, Дания отка­зывалась принимать участие в военных действиях против России.

Чтобы окончательно быть уверенным в успехе и об­ратить все силы против Литвы, Висковатый предпринимает по тем временам достаточно неожиданный для человека его звания и чина шаг. 12 августа 1562 г. Висковатый выез­жает сам в Данию для подтверждения договорной записи. Для XVI века поездка за границу самого начальника По­сольского приказа — явление весьма знаменательное. В столь ответственном и важном посольстве Ивана Михайло­вича сопровождал его родной брат Третьяк. Благодаря успешным переговорам были заключены союзный договор с Данией и 20-летнее перемирие со Швецией. Участие в посольстве расширило представления Висковатого о настоящем соотношении международных сил. Его личный дипломатический опыт несомненно способствовал в даль­нейшем развитию и совершенствованию посольской службы.

Война с Ливонией шла с переменным успехом, победы сменялись поражениями. Ряд военных неудач 1564 года, измена близкого друга Ивана IV, члена Избранной рады и командующего русскими войсками в Ливонии князя А. М. Курбского сильно пошатнули позиции России в середине 60-х годов.

В 1566 году в Москву прибыло великое польское по­сольство для ведения переговоров о заключении мира. Польские послы не желали уступать России морской порт Ригу, а русские Польше — Полоцк и Смоленск. Перего­воры зашли в тупик. И. М. Висковатый на специальном Земском соборе, в заседаниях которого принимали участие будущие преемники Висковатого братья Щелкаловы, на­стоятельно рекомендовал заключить перемирие, не требуя у Польши уступки спорных ливонских городов, при условии вывода оттуда польских войск и нейтралитета Польши в Ливонской войне. Но участники Земского собора выска­зались против этого и заверили правительство в том, что ради полного завоевания Ливонии они готовы на любые жертвы. В дальнейшем дипломатическая прозорливость Висковатого оправдалась. Неудачные переговоры 1566 года способствовали объединению в 1569 году на польско-ли­товском сейме в Люблине Польши и Литвы в единое круп­ное государство — Речь Посполитую.

Многочисленные свидетельства деятельности началь­ника Посольского приказа касались не только дел внешне­политических. И. М. Висковатый слыл одним из образо­ваннейших людей России того времени. Он так свободно владел слогом церковно-учительной литературы, что в свое время даже писал грамоты от имени митрополита Мака-рия. Поэтому представляется далеко не случайным то, что он оказался в центре событий, связанных с «делом о еретичестве Матвея Башкина»18.

В конце июня — начале июля 1553 года на церковном соборе  в  Москве  были  осуждены  один из  радикальных религиозных мыслителей XVI века Матвей Башкин и его «единомысленные». Среди последних были «тверские дети боярские» Григорий и  Иван    Борисовы — троюродные братья и придворные матери Владимира Андреевича Старицкого — Ефросиньи. Ереси Башкина сочувствовал лидер нестяжателей старец Артемий — бывший игумен Троице-Сергиева монастыря. По мнению церковного собора, Баш­кин и его сторонники отрицали божественность Христа, церковную иерархию, таинства, критически относились к церковному преданию, житийной литературе. Божествен­ные писания они считали баснословием, делая исключение только для книг Нового завета, но и те, как отмечалось на соборе, излагали «неистинно». Одним из тезисов Баш­кина было отрицание полного кабального холопства, более того,  сам  он стал держать своих людей  «добровольно». Подобные идеи проповедовал несколько раньше Сильвестр. Во  время  суда   над  Башкиным  25   октября   1553  г. И.  М.  Висковатый  в присутствии  царя и  бояр  обвинил Сильвестра и протопопа Благовещенского собора Симеона в  пособничестве  еретикам.  Выше упоминался  «великий» пожар 1547 года в Москве. Тогда, помимо многих других бед, выгорел в Кремле придворный государев Благовещен­ский  собор со многими находившимися в нем иконами. Царь поручил Сильвестру восстановить росписи, постра­давшие от огня. Макарий и Сильвестр вызвали иконопис­цев из Новгорода, Пскова и других городов. Под их на­блюдением мастера расписали стены Золотой палаты алле­горическими сюжетами, близкими к античной мифологии, изображавшими юного царя справедливым судьей, храбрым воином, щедрым правителем, сюжетами из русской истории. Те  же  иконописцы  расписали  стены  и  написали  новые иконы для Благовещенского собора. Таким образом Ма­карий и Сильвестр пытались воздействовать на внутренний мир молодого государя.

Против нововведений, не соответствовавших, как ему казалось, церковным канонам иконописания и заимство­ванных с Запада, и выступил И. М. Висковатый. На соборе, осудившем Башкина, он открыто заявил об этом. Но вско­ре дело приняло иной оборот. Висковатый стал обвиняемым. Об этом свидетельствует определение церковного собора, данное «диаку Ивану Михайлову... к его душевному исправлению» за то, что он в течение трех лет «от своего мнения о тех святых честных иконах сомнение имел, и вопил и возмущал народ... в соблазн и поношение многим».

Висковатый подал митрополиту пространную «Испо­ведь» с изложением своих сомнений. Дерзкий дьяк, впав­ший, по словам Сильвестра, в «бесстыдство», потребовал, чтобы его «список был изсведетельствован» священным собором, то есть заслушан, и ему дали официальный от­вет19.

В результате 14 января 1554 г. Висковатого на три года отлучили от церкви. В первый год он должен был стоять около храма, каяться и просить входящих в храм помолиться за него; во второй — входить в церковь только для слушания божественного писания; в третий — нахо­диться в церкви, но без права общения. Довольно грубо ему предписывалось «ведать свой чин» и не воображать себя «головой», будучи «ногой».

Служебное положение Висковатого не изменилось в связи с отлучением от церкви: он оставался главой По­сольского приказа. Не исключено, что сам царь покрови­тельствовал Ивану Михайловичу, поощряя его противо­стояние Макарию и Сильвестру.

Иван IV давно уже тяготился опекой Избранной рады. Ему казалось, что «поп» и бояре «снимают с него власть» и хотят сами вместо него «царством владеть». Отношение к ним царя еще более ухудшилось после смерти в 1560 году царицы Анастасии. Эти обстоятельства способствовали тому, что Висковатый на какое-то время занял одно из центральных мест в правительстве. Противники Избранной рады пустили слух, что царица умерла не своей смертью, а ее «счаровали» враги. Поскольку с родней царицы, За­харьиными-Юрьевыми, ближайшие советники царя враж­довали, то подозрение пало на них. В Москве был созван собор, который осудил Сильвестра и А. Ф. Адашева как «ведомых злодеев», околдовавших царицу. Правительство объявило о конфискации костромских и переяславских земель Адашева. Сильвестр, пытавшийся предотвратить отставку Адашева, сначала был отпущен в Кириллов мо­настырь, а затем переведен на вечное заточение в Солов­ки. Находившийся под стражей в Юрьеве А. Ф. Адашев после осуждения умер в 1561 году, впав «в недуг огнен­ный».

Расправившись с бывшими любимцами и освободившись от их опеки, Иван IV нуждался в новых советниках. Ве­роятно, поэтому 9 февраля 1561 г. он жалует Висковатого званием печатника, называет его «своим ближним и вер­ным думцем»20. С 1561 года Висковатый в дипломатических документах одновременно именуется печатником и дьяком. Немец-опричник Генрих Штаден, бывший на службе в России, свидетельствовал: «Кто получил свою подписную грамоту, должен итти к Ивану Висковатому, который хра­нил печать. Человек он гордый, и счастливым мог почитать себя тот, кто получал от него грамоту в течение месяца»21. Перед нами, таким образом, законченный портрет держав­ного правительственного сановника с манерами, прису­щими истинному бюрократу. Другому современнику этих событий принадлежат следующие беспощадные слова о царе и его ближайшем помощнике Висковатом: «Секретарь тирана и заместитель казначея»22. Правая рука Ивана IV, Висковатый неоднократно произносил речи от его имени. Так, в 1561 году, когда шведы просили о частичном изме­нении практики обмена посольствами между Москвой и Стокгольмом, он говорил: «То дело надлежит тягостнее свыше всего, что прородителеи своих старина порушити»23. В дипломатической практике часто использовались вьь держки из документов Царского архива, ссылки на при­меры прошлого. Послы украшали свою речь цитатами из библейских текстов, пословицами и афоризмами. Среди прочих Висковатому принадлежат слова: «А непожитьем меж государей всем их подданным лиха ся достанет, кабы и Адамова греха»24.

Между тем, несмотря на внешнее благополучие, поло­жение Висковатого не было столь безоблачным. После возвращения из Дании в ноябре 1563 года он постоянно назначается царем в состав боярских комиссий для пере­говоров с иностранными послами, но практически не за­нимается делопроизводством Посольского приказа. Во время пребывания Висковатого в Дании дьяк Андрей Ва­сильев стал называться «Царского Величества думным дьяком» и оставался таковым в дальнейшем. Таким обра­зом, летом 1562 года дело посольского дьяка И. М. Виско­ватого фактически переходит к Андрею Васильеву. Виско­ватый как глава Посольского приказа продолжал оставать­ся советником.

На протяжении 60-х годов XVI в. в России произошло немало драматических событий. Война за Ливонию, раздор царя с боярами, учреждение опричнины, измена Курб­ского, разгром земской оппозиции и «московское дело» — это далеко не полный перечень событий одного десяти­летия. Какое место в это сложное время занимает Висковатый, какова была его общественная и гражданская по­зиция в ходе кровавых событий опричнины?

Документальных свидетельств о его деятельности по возвращении из Дании имеется очень мало. Мы знаем, что он, А. Васильев и ставленник Захарьиных Никита Фуников, стоявший во главе Казенного приказа, держали в своих руках важную приказную документацию. Влияние высшей приказной бюрократии возрастало. Оттесненная от власти, но еще сильная удельно-княжеская оппозиция все чаще обращала свои взоры в сторону Литвы. Предпо­лагая возможное предательство и желая избавиться от инакомыслящих, Иван IV предавал опале удельных князей Бельских, Глинских, Воротынских, обвиняя их в намере­нии «поддаться» польскому королю. Одновременно гоне­ниям подвергались «великие бояре»: Курлятевы, давние «супротивники» князья Старицкие, Шуйские-Суздальские, Куракины. Преследовались все «сродники», друзья и даже соседи Сильвестра и Адашева. Первые места в государстве занимали военачальники, воеводы, сторонники решитель­ных мер в борьбе с оппозицией. Среди них — А. Басманов-Плещеев, А. Вяземский и др.

Не имея твердой поддержки среди князей и части ду­ховенства, опираясь на дворян, но не расширяя их сослов­ных прав и привилегий, Иван IV присваивает себе неогра­ниченную власть. В 1565 году он создает карательный корпус, личную гвардию — «опришнину», чтобы без совета с Боярской думой управлять страной. Началась полоса террора, жестокостей и насилий, деспотизма. Усилилась подозрительность царя.

Для оправдания репрессий необходимы были офици­альные документы, компрометирующие влиятельных лиц государства. Как говорилось выше, государственный архив с момента образования Посольского приказа находился в ведении думного посольского дьяка. И. М. Висковатый прекрасно ориентировался в его фондах и, вероятно, мог оказать определенную помощь в подборе компрометиру­ющих материалов.

Ярким примером деятельности Висковатого как ис­ториографа является его участие в официальном москов­ском летописании, к которому в XVI веке в значительной мере был причастен Посольский приказ. В период описы­ваемых событий непосредственное отношение к составле­нию летописей имели А. Ф. Адашев и И. М. Висковатый, использовавшие документы Царского архива.

Во второй половине XVI века по велению Ивана Грозного составляется крупнейшее летописно-хронографическое произведение средневековой Руси — «Лицевой свод», своего рода историческая энциклопедия XVI века. Он содержит изложение событий всемирной и отечественной истории от «сотворения мира» до царствования Ивана IV. Предварительная работа — отбор используемых летопис­ных списков и других памятников письменности, изобра­зительных образцов, написание черновиков, «памятей» и т. д. — осуществлялась в Посольском приказе при дея­тельном участии И. М. Висковатого. На страницах и в ми­ниатюрах «Лицевого свода» неоднократно упоминается его имя как активного и преданного сторонника Ивана Гроз­ного, особенно во время болезни царя в 1553 году.

Уцелевшие до наших дней части этого грандиозного труда составляют около 9700 листов с оборотами и 16 тыс. миниатюр. Трудно представить объем проделанной работы и тем более определить степень участия И. М. Висковатого в осуществлении замысла царя. «Лицевой свод» неодно­кратно редактировался в соответствии с необходимостью определить чью-либо вину или заслуги, но положение думного дьяка и печатника Висковатого оставалось не­зыблемым.

Между тем обстановка в стране становилась все более напряженной. В 1567 году был раскрыт заговор бояр, якобы вступивших в сношения с польским королем Сигизмундом II Августом с целью возведения на российский престол двоюродного брата царя В. А. Старицкого. Сохра­нился далеко не полный поминальный список (синодик) лиц, казненных в связи с этим. Он был составлен в конце жизни Ивана IV по его личному распоряжению. Согласно данным синодика, следствие по делу о заговоре Стариц­кого длилось три года (1567—1570 гг.), были в результате казнены 3200 человек, при этом разгоняли дворню, гра­били крестьян, жгли их дома.

Но не только погромы опричников опустошали страну. Неурожаи 1568—1569 годов породили чуму и голод. Гроз­ный постоянно находился в Александровой слободе, а иностранным дипломатам объясняли, что уехал-де из столицы государь «в село для своего прохладу».

В 1569 году небольшой литовский отряд захватил хо­рошо укрепленную крепость Изборск. Подозрительный и мнительный царь всюду опасался измены. Переворот же в Швеции, в результате которого его союзник король Эрик XIV был свергнут с престола, предрешил судьбу мя­тежных Новгорода и Пскова. Опричная Дума принимает решение о походе в западные районы, и в январе 1570 года карательная экспедиция вступила в древний Новгород. О жестоком погроме, который учинили опричники в Нов­городе, остались многочисленные свидетельства и скорбная память.

К тому времени Висковатый был уже окончательно отстранен от руководства внешней политикой. Пришедшая ему на смену опричная дипломатия терпела одно поражение за другим. Не имея опытного руководителя, Посольский приказ не смог вовлечь Данию и Швецию в антипольскую коалицию. Потерпел неудачу проект образования вассаль­ного ливонского королевства под контролем Ивана IV. В обстановке террора и всеобщего недоверия влияние на царя при дворе переходило к выскочкам из представи­телей дворянства типа Малюты Скуратова-Бельского, Ва­силия Грязного и др. Уничтожив наиболее строптивых представителей удельно-княжеской знати и боярской ари­стократии, попирая сановное духовенство, Иван Грозный искал оппозицию среди наиболее авторитетных высших приказных чинов, а также бывших вождей опричнины. Их теснили новые фавориты из числа дворян, которые уже поднялись по служебной лестнице и теперь нуждались в чинах и пожалованиях.

В конце 60-х годов XVI в. все более высокое положение при дворе занимают братья Андрей и Василий Щелкаловы. Можно предположить, что они специально затеяли спор о праве на владение землями И. М. Висковатого, в резуль­тате которого Василию Щелкалову присудили за «бесче­стие» 200 рублей и Висковатый был вынужден в счет денег уступить ему свою вотчину в Переяславском уезде. Интри­га Щелкаловых сыграла не последнюю роль в будущей опале Висковатого, а Андреем Щелкаловым царь уже предполагал заменить Висковатого на посту руководителя Посольского приказа:

Но пока, 7 мая 1570 г., Иван IV принимает в Москве литовских послов, а «...встречи им были две: первая встре­ча, вышед из столовых сеней на рундуке печатник Иван Михайлович Висковатого, да дьяк Андрей Щелкалов». В июне 1570 года И. М. Висковатый участвует в боярской комиссии, ведущей переговоры с польскими послами в Москве, и 22 июня вручает послам грамоту. Еще 12 июля от имени Висковатого была составлена грамота в Польшу. Менее чем через месяц после этого он будет казнен. Нет сомнений, что участь Висковатого была уже пред­решена, необходим был лишь внешний предлог. Сразу же после возвращения царя из Новгорода было затеяно так называемое «московское дело» высших приказных чинов, по которому среди прочих арестовали и казнили родного брата Висковатого Третьяка.

Иван Михайлович резко объяснился с царем, убеждая его прекратить кровопролитие. Болезненно подозритель­ный Иван IV решил, что против него сложилась оппозиция. Висковатый настойчиво советовал царю, чтобы он «...в осо­бенности же не истреблял своего боярства, и просил его подумать о том, с кем же он будет впредь не то что воевать, но и жить, если он казнил столько храбрых людей». В ответ на слова Висковатого царь разразился угрозами: «Я вас еще не истребил, а едва только начал, но я постара­юсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не оста­лось»25. Вскоре более чем 300 человекам было предъявлено обвинение, в том числе почти всем главным дьякам мос­ковских   приказов.   И. М. Висковатому   инкриминировали заговор с целью сдать Новгород и Псков польскому коро­лю, посадить на трон Старицкого, обвинили в изменничес­ких сношениях с турецким султаном и крымским ханом, которым он будто «предлагал» Казань и Астрахань. Тем самым опричные деятели снимали с себя многие «вины» за военные неудачи.

Суд и розыск по «московскому делу» были недолги. 25 июля 1570 г. более 100 человек, осужденных на казнь, вывели на рыночную площадь, именуемую в народе «Пога­ной лужей». На этот раз заговорщиками оказались не княжата, не бояре и даже не рядовые дворяне. Это были руководители и представители центрального государствен­ного аппарата, высшие приказные чины, дьяки и подьячие. На площади были приготовлены орудия пыток, горел высо­кий костер, над которым висел чан с водой, стояли висели­цы. Иван Грозный явился в окружении тысячи стрельцов. После подобных приготовлений в народе началась паника, и москвичей насильно сгоняли к месту казни. Висковатый был казнен первым. Сначала опричники пытались заста­вить его публично признаться в своих «преступлениях» и просить царя о помиловании. Но его последние слова были: «Будьте прокляты, кровопийцы, вместе с вашим ца­рем!» После гордого отказа Ивана Михайловича распяли на кресте из бревен и расчленили живого на глазах царя и толпы26.

Так расправился Иван IV со своим испытанным совет­ником, которого, по свидетельству современников, любил, как самого себя. Вслед за Висковатым казнили более 100 человек, в том числе и бывшего его помощника, главу Посольского приказа А. Васильева и государственного казначея Н. Фуникова, которого сварили, обливая ки­пятком.

Описывая казнь Висковатого, польский хронист Алек­сандр Гваньини заключил: «Таков конец превосходного мужа, выдающегося по уму и многим добродетелям, канцлера великого князя, равного которому уже не будет в Московском государстве»27.

Остается добавить, что, учреждая в 1583 году во всех монастырях поминовение опальных, Иван Грозный прислал в Троице-Сергиев монастырь очень большой вклад на по­мин души Висковатого — 223 рубля и на 23 рубля вещей. Для сравнения можно отметить, что на поминовение Сильвестра в Кирилло-Белозерский монастырь было выде­лено лишь 25 рублей и 25 алтын28. В последующих при­писках к «Лицевому своду», которые были сделаны, очевидно, самим царем уже после смерти Висковатого, особенно подчеркивались его полезные дела и верность. Все это свидетельствует о заслугах И. М. Висковатого и полной его реабилитации уже в последние годы царствова­ния Ивана Грозного.

 

БРАТЬЯ ЩЕЛКАЛОВЫ

 

После казни Висковатого и его преемника А. Васильева Посольский приказ один за другим возглавляют два род­ных брата Щелкаловы: Андрей Яковлевич — в 1570— 1594 годах и Василий Яковлевич — в 1594—1601 годах1.

Андрей Яковлевич, наиболее талантливый из братьев, инициатор и проводник царских реформ 60—90-х годов XVI в., был человеком безусловно выдающимся. Сложившиеся исторические обстоятельства, общая атмосфера времени во многом предопределяли его поступки и этапы карьеры. Если И. М. Висковатый был убежденным и пре­данным слугой царя почти до конца своих дней, то А. Я. Щелкалов предстает перед нами как расчетливый по­литический делец. Свидетельства современников достаточ­но красноречиво говорят о деловых и моральных качествах человека, которого Иван Грозный называл «наш ближай­ший дьяк»2. Борис Годунов, постоянно пользовавшийся помощью и поддержкой Щелкалова, распространял о нем легендарные слухи: «Я не слыхал о таком человеке, я полагаю, что весь мир был бы для него мал. Этому человеку было бы прилично служить Александру Македонскому»3. Противник беспошлинной торговли,  не жаловавший английских купцов, получавший многочисленные подарки и занимавший для себя под проценты деньги у голландских торговцев, А. Я. Щелкалов заслужил    соответствующую оценку иностранцев. Английский посланник Джером Боус: «Когда я выехал из Москвы (после смерти Ивана IV. — Авт.), Никита Романович (Юрьев-Захарьин. — Авт.) и Андрей Щелкалов считали себя царями и потому так и назывались многими людьми, даже многими умнейшими и главнейшими советниками»4.  Голландец   Иссак Масса: «Думный дьяк Андрей Щелкалов — человек необыкновен­но пронырливый, умный и злой... Во всех областях и горо­дах ничего не делалось без его ведома и желания. Не имея покоя ни днем, ни ночью, работая как безгласный мул, он был недоволен тем, что у него мало работы, и желал еще больше работать»5.  Английский  купец  Джером  Горсей: «Важные государственные Щелканы..; отъявленным него­дяем Щелкановым..;  он  тонкая  и  двуличная  лиса,   это хитрейший скиф, какой когда-либо жил на свете»6. Высоко ценил деловые качества А. Я. Щелкалова, его значение и влияние при дворе писатель и публицист первой половины XVII века дьяк Иван Тимофеев: «...В царских ступающих тайных... без него ж никая же державных тайна и о земле-правлениох   законоуставленая   положения   не   совершашеся»7.

А. Я. Щелкалов — типичный приказный человек, бюро­крат, обязанный своей карьерой собственной предприим­чивости, опытности, природным  способностям, а также благоволению вышестоящего боярства или царя. Не обошли своим вниманием Щелкаловых и российские исто­рики. «Лукавый дьяк государственный Андрей Щелкалов»8, — писал о нем Н. М. Карамзин. Наиболее объектив­ную характеристику дал ему известный историк-археограф Н. П. Лихачев: «Нельзя думать, что деятельность и лич­ность братьев Щелкаловых стоит совершенно особняком от деятельности других дьяков. Щелкаловы только наибо­лее ярко выразили могущество дьяческого влияния благо­даря необыкновению в энергии характера и силе ума»9. Какие же истоки питали энергию и силу братьев? Родились Андрей и Василий в семье подьячего Якова Семеновича Щелкалова. Год их рождения неизвестен, но в челобитной 1598 года имеются некоторые сведения об их предках: «А Васильев отец был подьячей — сидел в Разбойном приказе, а прадед его был барышник на конской площадке (торговал скотом. — Авт.) и дед с молода да и под старость был православный поп»10. В 1549 году Я. С. Щелкалов получил должность дворцового дьяка, стал придворным человеком". Положение отца открыло перед братьями дорогу в среду дворцовых служащих. Так, уже с 1550 по 1556 год «Андрюшко Яковлев сын Щелкалов состоял в разрядах в числе податней у рынд»12, то есть был помощником оруженосцев-телохранителей. В те вре­мена в этой должности обычно служили дети и родствен­ники дьяков.

В 1550 году был издан государев указ о выборе 1000 че­ловек из числа родовитой знати и об «испомещении» (поселении) «лутчих слуг» под Москвой для государствен­ной службы и различных посылок. Так образовался раз­ряд дворян московских. Тогда и появляется одно из первых упоминаний об А. Я. Щелкалове среди «детей бо­ярских третьей статьи* (* Служилые люди делились на статьи или разряды.)» по Москве. Это дает возможность предполагать, что Щелкаловы были родом из Подмосковья. При получении же новых поместий служилые люди запи­сывались по новому городу, в уезде которого помещалось их «пожалование». Так, в Дворовой тетради 50-х годов XVI в. оба Щелкалова значатся по Владимиру, а Андрей Яковлевич — также и по Козельску13.

В приговорной грамоте Земского собора 1566 года А. Я. Щелкалов уже указан в числе пяти думных дьяков. Надо сказать, что он не был особенно разборчив в выборе средств: выдавал грамоты «не по делу», то есть вымогал в свою пользу вотчины менее сильных соперников и щедро одаривал лиц, услуживших ему, по мере своего восхожде­ния выводил в люди своих незнатных родственников. Характерным примером служит рассказ о возвышении братьев Бориса и Федора Сукиных и их взаимоотноше­ниях с А. Я. Щелкаловым: «И за многие доводы и клеветы тот Федор пожалован был в казначеи... помогали ему Щелкаловы». Помимо прочего, «Федко и Бориско свою сестру Улку подвели на постелю к дьяку к Ондрею Щелкалову и по той причине учали их выносить в люди Ондрей да Василей Щелкаловы. А из Пскова переведены к Москве совсем... и учали они, Федко и Бориско, ездити по городам для денежных зборов и ко всякие корыстные посылки и побогатели зело». По ходатайству Щелкалова Б. Сукин был послан в Мещеры строить город, и ему «не смели и слова молвить, грабил как хотел и богател паче меры...» «И учали Сукины племянниця (родниться. — Авт.) со многими чесными роды, а Борисова сына Василья женили Ондрей да Василий Щелкаловы, взяли за него у Остафья Пушкина дочь неволею...»14. Если учесть, что Федор Сукин был казначеем уже в 1544 году, его поддержка, в свою очередь, весьма способствовала карьере самого А. Я. Щелкалова, любые проступки которого оставлялись без по­следствий, видимо, еще и потому, что местнические споры, ссоры бояр поощрялись царем.

В 1569 году А. Я. Щелкалов возглавил Разрядный при­каз, и его возможности стали поистине неограниченными. В его ведении находились чинопроизводство от подьячих до бояр, постройка городов и крепостей, решения о том, кого куда послать на службу, о размере жалованья, о должности и прибавке. Через канцелярию Разрядного при­каза проходили все распоряжения царя, справки для Боярской думы, и Щелкалов был, по сути, посредником между правительством и другими приказами.

Ко времени казни Висковатого Щелкаловы уже доста­точно освоились на дипломатическом поприще. С 1570 го­да А. Я. Щелкалов возглавляет кроме Разрядного и По­сольский приказ.

По стопам старшего брата шел и Василий Яковлевич Щелкалов. Будучи моложе Андрея лет на десять, он также начал службу подьячим в одном из многочисленных при­казов. Отличившись усердием и преданностью, был назна­чен дьяком в Стрелецкий    приказ, затем управлял Разбойной избой.  Помимо грамотности и  определенных знаний служебные заботы и окружение требовали особого склада характера. Жесткий и волевой дьяк В. Я. Щелкалов в 1566 году вместе с братом уже участвует в Земском соборе и подписывает его определение о продолжении Ливонской войны. В январе 1567 года он отправляется к литовской границе для «размена» находившегося в русском плену по­лоцкого воеводы Довойны на князя В. И. Темкина. Вообще с 60-х годов XVI в. Василий Яковлевич играет все более заметную   роль   в   государственной   жизни:   участвует   в боярских комиссиях, присутствует на приемах иностран­ных послов, встречает на границе прибывающих диплома­тов. Но если до  1570 года его имя в дипломатических документах встречается эпизодически, то после назначе­ния старшего брата посольским дьяком он участвует почти во всех приемах и переговорах с иностранными представителями. Вначале играя роль подчиненную, он со време­нем действует все более самостоятельно.

В 1577 году Василий Яковлевич заменяет брата на посту главы Разрядного приказа и становится думным дьяком. Андрей Яковлевич тем не менее продолжает при­нимать активное участие в делах Разряда. В свою очередь, и младший брат участвует в посольских делах. С этого времени значение и влияние братьев огромно. Практически они держали в руках все нити государственного аппарата как во внутренней, так и во внешнеполитической сфере. Но ведущая роль и последнее слово всегда принадлежали старшему — Андрею Яковлевичу. Он составляет росписи службы детей боярских в 1570 году, разбирает огромное количество местнических споров, организует и контроли­рует все дипломатические переговоры, участвует в заседа­ниях Боярской думы. Продолжает он и работу по описа­нию и систематизации государственного архива. В описи архива Посольского приказа 1626 года имеется запись: «Книга перепись новая по ящиком посольским старым и новым делали при дьяке при Ондрее Щелкалове, по старой переписной тетради дьяка Ондрея Васильева...»15.

Следует отметить особое внимание Андрея Яковлевича к местническим земельным спорам, которые, по-видимому, приносили ему немалый доход и во многом способствова­ли его карьере* (* Первоначально понятие о месте (местничество) сложилось среди бояр за княжеским столом, где они рассаживались в порядке старшинства. Впоследствии эта традиция была перенесена на все служебные отно­шения и на правительственные должности.). Так, в 1573 году Андрей Щелкалов «посылай дьяком в поход в Муром против казанцев» и во время вспыхнувшего там местнического спора между И. В. Шереметевым, князьями Хованским и Курлятевым «...к выгоде Шереметева... был его приятель Андрей Яковлевич Щелкалов»16. Ставший к тому времени весьма могущественным и влиятельным лицом, А. Я. Щелкалов решил спор в пользу И. В. Шереметева. Подобные дела и, видимо, не без соответствующего вознаграждения он проделывал неоднократно.

В Разряде А. Я. Щелкалов не только постоянно разби­рал местнические споры и раздавал поместья, но решал немало других вопросов. В 1579 году князь И. Ф. Мстислав­ский, А. Я. Щелкалов и В. Я. Щелкалов наделяли землями каширских «беспомесных новиков** (**  Новик  (т. е. новичок) — тот, кто недавно вступил в какое-либо сос­тояние, должность, общество.17. 15 марта 1577 г. князья И. Ф. Мстиславский и П. Д. Пронский, Н. Р. Юрьев и дьяки Щелкаловы «слушали росписи» служилых людей и «приговаривали» выдачу им жалованья18. В октябре 1580 года Н. В. Морозов, А. Я. Щелкалов и А. Демьянов обсуждали, как расположить русские войска под Ржевом. 10 октября князь С. Д. Пронский и А. Я. Щелкалов рас­сматривали вопрос «о роспуске голов* (* Голова — военное или гражданское должностное лицо.) с поля по домам со всеми людьми»19. А. Я. Щелкалов решал, кого и в каком количестве послать осваивать новые земли, строить города. Он скреплял грамоты, обеспечивающие военную поддерж­ку сибирским «экспедициям» Строгановых. Наказом «за приписью» А. Я. Щелкалова воеводе М. Трахониотову поручалось «присмотреть под город место, где пригоже, где быти новому городу»20. Осуществляя широкую опеку дворянского сословия, А. Я. Щелкалов занимался вопроса­ми о «беглых людях».

А. Я. Щелкалов проводил политику единения верховной светской и духовной власти, делая пожалования церкви крупных земельных владений и различных льгот. Пере­числение некоторых жалованных грамот монастырям, скрепленных А. Я. Щелкадовым, дает представление о характере его деятельности в этом направлении. Царская грамота от 4 августа 1574 г. воеводе князю Булгакову о пожалованных Илантову монастырю угодьях была скреп­лена А. Я. Щелкаловым. Он же скрепил царскую жало­ванную грамоту Астраханскому Троицкому монастырю на рыбную ловлю от 12 февраля 1575 г.21 Им же были скреплены и многие другие подобные грамоты: грамота от 8 июня 1578 г. Троице-Сергиеву монастырю о невзимании пошлин22; грамота от 11 августа 1584 г. Соловецкому мо­настырю об освобождении от пошлин и повинностей монастырской вотчины и двора в Новгороде с заменой ежегодным оброком23 и т. д. Делая личные пожалования монастырям, Щелкаловы надеялись заполучить поддержку церковных иерархов. Денежные и имущественные вклады укрепляли их общественное положение и расширяли сферы влияния.

С 1570 года Андрей Яковлевич управляет также местными государственными учреждениями — Казанским, Нижегородским и Мещерским дворцами. 6 августа 1572 г. им была подписана грамота Строгановым «о приведении в покорность черемисы», о результатах исполнения предпи­сывалось сообщать «на Москву в Приказ Казанского Дворца  и  дьяком  нашим  Ондрею Щелкалову и Кирею Горину»24.

Одним из постоянных источников государственного и личного доходов в XVIXVII веках было вымогательство у иностранных послов и купцов денег и подарков. Обычно в составе каждого иноземного посольства приезжало не­сколько десятков торговых людей (купцов), которые нахо­дились под защитой посла и в случае успешных перегово­ров получали некоторые привилегии в торговле. Часто одной из побочных функций иностранных купцов было «лазутчество». Царь даже специально собирал 1 октября 1585 г. заседание с боярами по этому поводу. Шпионская деятельность торговых людей, другие всевозможные их проступки всегда позволяли найти повод для обвинений и конфискации их имущества в казну. Торговля же с Моск­вой была выгодна, и купцы часто рисковали, приезжая без послов. В результате в момент отъезда на родину они не­редко бывали «насмерть побиты и помордованы и все товары их пойманы»25.

Зачинщиком злоупотреблений различного рода часто был сам А. Я. Щелкалов. Английский посол в Москве Е. Боус жаловался Ивану IV на А. Я. Щелкалова, который «корм ему дает дурной: вместо кур и баранов дает ветчину, а он к такой пище не привык»26.

В 1575—1576 годах Иван Грозный фиктивно передал власть в государстве крещеному татарскому хану Симеону Бекбулатовичу, которого объявил «великим князем всея Руси». В течение этого времени А. Я. Щелкалов по всем официальным вопросам обращался только к Ивану IV, что говорит об истинной внутриполитической расстановке сил, а также о доверии царя к думному дьяку и их взаимопо­нимании.

В результате активной деятельности и главенствующего положения в государственном аппарате братья Щелкаловы накопили громадное состояние. Н. М. Карамзин приводит свидетельство Флетчера, согласно которому в 1589 году имение А. Я. Щелкалова оценивалось в 60 тыс. марок, или 300 тыс. серебряных рублей27. Были у него поместья в Шацком и Московском уездах, в Шеринском и Горетове станах. В «Актах Московского государства» мы встречаем названия: Щелкалово — село Мецговского уезда; Щелкалово — село Вяземского уезда; Щелкаловщина — местность на реке Угре28. Не забывали Щелкаловы и о престижных родственных связях: дочь Андрея Яковлевича была женой князя В. Г. Долгорукого.

Разумеется, столь блестящей карьерой братья Щелка-ловы были обязаны не только собственным природным дарованиям и трудолюбию, чем особенно отличался Андрей Яковлевич.- Клевета, интриги, казни соперников сопровождали их в течение всей жизни, неуемное тщесла­вие и колоссальная алчность руководили многими их поступками. Английский дворянин Джером Горсей, неод­нократно бывавший в России в качестве торгового агента английской «Московской компании», оставил красноречи­вое свидетельство о том, что Андрей Щелкалов часто изменял в грамотах смысл царских приказаний, нередко бывал наказан за ложь и не исправлялся: «Царь Иоанн употреблял его всегда в орудие своего тиранства для угне­тения подданных; Годунов уважал в нем опытность и разум, но не верил ему»29. Ум, жесткая, злая воля сочетались в характере братьев Щелкаловых с беспринципностью и готовностью к любым компромиссам. Многие эти качества проявились в их деятельности на дипломатическом поприще.

Дипломатическая карьера обоих братьев началась с выполнения отдельных поручений. Безместные служащие выполняли свои нехитрые обязанности с максимальным усердием и постепенно закреплялись в различных прика­зах. Второстепенная дипломатическая работа в качестве пристава, исполнение обязанностей податня в придворных церемониях позволили Андрею Щелкалову занять следую­щую должность в иерархии дипломатических служащих: он стал вторым посольским дьяком.

В 60-е годы XVI в., после первых побед русских в Ли­вонской войне, А. Я. Щелкалов участвует в сложных переговорах, целью которых было предотвращение оформ­ления антирусского союза. Так, 26 февраля 1564 г. царь принимал крымского посла, а «в сенях крымчан встре­чали казначей Микита Фуников и дьяк Андрей Щелкалов»30.

Во время переговоров с польскими послами в 1566 году А. Я. Щелкалов выполнял роль курьера, передававшего государю речи дипломатов, чтобы тот мог контролировать ход переговоров и направлять их в нужное русло. Такое поручение было под стать лишь человеку доверенному и ловкому. В марте 1570 года в «памяти» П. И. Волынскому, приставу при литовских послах, указывалось, «которым детям боярским быти у послов на встрече и на береженье, и им тех детей боярских имян списки взяти в розрядной избе у дьяка у Ондрея Щелкалова». В мае того же года братья Щелкаловы присутствовали на совете царя с бояра­ми, где речь шла об условиях перемирия с Литвой31.

Смена в 1570 году руководства Посольского приказа произошла в очень напряженной и сложной международ­ной обстановке. Это налагало особую ответственность на А. Я. Щелкалова как на нового главу Посольского при­каза.

В начале 70-х годов XVI в. России было необходимо сосредоточить все силы в борьбе за Ливонию. Этому ме­шали голод, эпидемии, постоянные набеги крымцев и их требования дани, подарков и т. д. Так, неудачное развитие русско-шведских военных действий усугубилось нападени­ем в мае 1571 года войск крымского хана Девлет-Гирея на южные окраины России. 15 июня 1571 г. царь в селе Бра-тошине принимал крымских гонцов. По приказу Ивана IV Андрей Щелкалов принял от них грамоту Девлет-Гирея, полную угроз и требований возвратить Крыму Казань и Астрахань. Встречи А. Я. Щелкалова с крымскими гонца­ми и посланниками состоялись в том же Братошине в декабре 1571 года и в селе Лучинском в сентябре 1572 го­да. В январе 1573 года в деревне Ядрине царь вновь прини­мал крымских послов и гонцов. Переговоры вели братья Щелкаловы вместе с В. И. Умным-Колычевым и благодаря искусной дипломатии расстроили планы Девлет-Гирея до­биться от России территориальных уступок. Показательно, что в октябре 1576 года во время очередных переговоров с крымцами в селе Братошине речь шла уже не о возвра­щении Крыму Казани и Астрахани, а всего лишь об отпуске задержанного в России крымского посла Янболдуя. Переговоры вел А. Я. Щелкалов32.

Во второй половине XVI века основные противоречия в Восточной Европе были между Россией и Речью Посполитой. Каждая из сторон надеялась подчинить другую своей власти и создать единое государство.

После смерти 7 июля 1572 г. короля Сигизмунда Августа одним из претендентов на польский престол был Иван IV. Послу Ф. И. Мясоедову еще в 1569 году поруча­лось выяснить, насколько влиятельна русская партия в Речи Посполитой. В свою очередь, польский посол Михаил Гарабурда, прибывший в Москву в 1572 году, интересовал­ся позицией русской стороны в этом вопросе. Во время переговоров он пытался убедить Ивана IV, что единствен­ным приемлемым кандидатом на польский трон может быть лишь его младший сын Федор. Помимо этого между обеими сторонами должен быть заключен «Вечный мир», а также предусмотрены территориальные уступки со сто­роны России. В резкой форме царь отверг все предложен­ные литовскими магнатами условия и противопоставил им свою концепцию унии между Россией и Речью Посполитой.

В апреле 1573 года Андрей Щелкалов через гонца П. Жукова послал вслед уехавшему М. Гарабурде письмо и список условии, которые выдвигал Иван IV. Русская программа предполагала создание на территории Восточ­ной Европы своеобразного объединения трех государств — России, Польши и Великого княжества Литовского — под властью единодержавного русского монарха. В качестве условий избрания его на польский престол оговаривались коронование по православному обряду, женитьба на рус­ской подданной и т. д.

Претендентами на польский престол были также импе­ратор Максимилиан II, его сын эрцгерцог Эрнест, брат французского короля Карла IX принц Генрих Валуа, шведский король Иоанн III, королевич Сигизмунд. Основ­ная борьба велась между австрийскими Габсбургами и французским принцем, и в результате в мае 1573 года польский сейм избрал королем Генриха Валуа.

Прошло немногим больше года, и 18 июня 1574 г. поляки проснулись без короля: Генрих Валуа, узнав о смерти своего брата французского короля Карла IX, тайно бежал в Париж, и польский трон вновь оказался свобод­ным. Началось новое обсуждение возможных кандидатур, в котором русские дипломаты заняли осторожную пози­цию. В случае предложения со стороны поляков было решено согласиться на избрание только тогда, если Ивану IV будет позволено диктовать свою волю. В част­ности, он хотел получить в результате переговоров с поля­ками Литву и Ливонию. На переговорах в Дорогобуже 30 ноября 1575 г. присутствовали Н. Р. Юрьев, князь В. А. Сицкий, А. Я. Щелкалов, а на переговорах в Мо­жайске 24 января 1576 г. присутствовали оба брата. Однако переговоры успеха не имели. Речь Посполитая нашла себе защитника от всех претендентов — талантливого семиградского воеводу Стефана Батория, который и был избран на польский престол.

Коронация Стефана Батория состоялась 1 мая 1576 г., а 27 октября в Москву прибыли его посланцы Ю. Груденский и Л. Буховецкий. Баторий стремился выиграть время для военных приготовлений и потому предлагал России не нарушать перемирия и прислать опасные грамоты на великих послов. Потерпев неудачу в притязаниях на поль­ский престол, Иван IV решил использовать это обстоятель­ство для требований территориальных уступок со стороны Речи Посполитой. В переговорах участвовали братья Щелкаловы. Российские дипломаты поставили под сомне­ние знатное происхождение Стефана Батория («не ис прирожденных государей»), а также подчеркнули то обстоятельство, что на польский престол взошел правитель небольшого Семиградского воеводства, подчиненного Вен­герскому государству, а не такой могущественный государь, как царь Иван IV. Поскольку послы не захотели объявить родословную Батория, их демонстративно не пригласили к царскому столу, а затем дали понять, что прочный мир между обеими сторонами невозможен.

Летом 1577 года царь «сам ходил созрити и очистити (от поляков. — Авт.) свою отчину Лифлянскую землю». А. Я. Щелкалов остался в Москве, в походе не участвовал и вел все дипломатические переговоры с иностранными дипломатами. В октябре он отправил в Новгород письмо-доклад царю о своей деятельности. В свою очередь, Иван IV все время консультировался с посольским дьяком и присы­лал ему дипломатические документы для ознакомления. Он высоко ценил советы своего слуги, о чем, в частности, говорит следующее его указание князю С. Д. Пронскому и дьяку А. Я. Щелкалову: «Чтоб они поговоря, мысль свою отписали ко государю, как литовскому посланнику быти у государя»33.

Царь постоянно посылал в Посольский приказ раз­личные распоряжения: выяснить причину задержки пос­лов в дороге, уведомить его об их прибытии, послать в Смоленск наказ о встрече дипломатов и т. д. В ходе пере­говоров с великими польскими послами С. Крыйским, Н. Сапегой и Ф. Скуминым в январе 1576 года А. Я. Щел­калов говорил от имени царя. Он же принял от послов «верющую» грамоту, список речей, а затем вручил им ответную грамоту. 28 января была достигнута договорен­ность о трехлетнем русско-польском перемирии и содер­жании перемирных грамот.

В своей повседневной дипломатической практике братья Щелкаловы не всегда придерживались норм по­сольского обычая. Так, в конце апреля 1578 года в Москву прибыл гонец П. Гарабурда, но аудиенцию у царя он полу­чил лишь 31 августа, отпущен же на родину был лишь 11 января 1579 г. Гонца специально «позадержали», чтобы он не смог информировать короля о нарушениях сроков перемирия. Иван IV медлил с ответом, дожидаясь резуль­татов похода русских воевод в Ливонию.

К этому времени относятся факты неприглядного поведения А. Я. Щелкалова в Литве. Осенью 1578 года русские войска осадили ливонский город Венден, однако ввиду приближения неприятеля осада была снята. Поляки напали вместе со шведами, русские отступили в свой лагерь и отстреливались до самой ночи. Согласно данным Гейденштейна и других источников, воспользовавшись ночной темнотой, «Петр Хворостинин и Андрей Щелкалов, начальствующие над конницей, вместе с нею бежали», бо­лее того, «товарищев своих бояр и воевод выдали и наряд покинули»34. Оставшиеся на позициях войска были наголо­ву разбиты поляками. Впоследствии А. Я. Щелкалов так объяснил царю свои «маневры», что не только не подверг­ся опале, но даже был награжден. Среди аргументов «отважного» воеводы основным был довод, что он-де ста­рался увести конницу от неминуемого разгрома35.

Поражения 1578—1579 годов предрешили исход Ли­вонской войны. В 1580 году Баторий овладел Велижем, Усвятом, осадил Великие Луки, к концу 1581 года шведы захватили почти все побережье Финского залива. Осада Баторием Пскова заставила Россию торопиться с диплома­тическими переговорами.

В  1579—1581  годах А. Я. Щелкалов стремился путем переговоров  приостановить  неудачное  развитие  военных действий. В это время польский король требовал, чтобы Россия отказалась от Ливонии, Новгорода, Пскова, Смо­ленска. По приезде литовского гонца Криштопа Держка в июне 1581 года А. Щелкалов вручил ему грамоту с «обида­ми» царя на Стефана Батория. В ней весьма пространно и краноречиво царь Иван IV отстаивал правоту России и с горечью  перечислял  проступки  польского  короля:   антирусскую политику Батория, его агрессивность, несправедливость к русским послам,  клятвопреступное нарушение перемирия, несоблюдение христианской морали. Теснимый с двух сторон Швецией и Речью Посполитой, Иван IV был вынужден искать мира, и это отчетливо видно в данном документе. Не  исключено, что эта  грамота, ставшая ярким памятником дипломатического искусства того вре­мени и близкая по стилю к посланиям Ивана Грозного к Курбскому, составлялась в Посольском приказе, а затем была отредактирована Иваном IV36.

Для  влияния   на  короля  Стефана  Батория   русскими использовались переговоры с послом папы Григория XIII иезуитом Антонием Поссевино, посредничавшим при заключении мирного договора. Так постепенно путем пред­варительных встреч, обмена грамотами, приемов в 1581 — 1582 годах гонцов Матвея Проворовского, Петра Визгерда и др. Россия готовила мирные переговоры, которые нача­лись после прибытия в Москву 16 июня 1582 г. литовских послов — князя Януша Збаражского «со товарищи».

В результате переговоров в январе 1582 года в Запольском Яме (недалеко от Пскова) между Россией и Речью Посполитой был заключен мир на 10 лет. Подписание его нельзя считать удачей русской дипломатии. Условия дого­вора были тяжелыми для России: она отказывалась от Ливонии, теряла Полоцк и Велиж. Но другого выхода не было, так как продолжение войны привело бы к еще более плачевным результатам. Успехом можно было считать уже то, что не осуществились планы Швеции о союзе с Речью Посполитой. Что же касается Швеции, то перемирие с ней было заключено в 1583 году, при этом к Швеции отошли Эстляндия и земли от Нарвы до Ладожского озера (Иван-город, Ям, Копорье, Орешек, Корела).

В целом сложившаяся обстановка препятствовала экономическому развитию России и откладывала решение балтийского вопроса.

В 1583-м — начале 1584 года дипломатическая дея­тельность А. Я. Щелкалова носила будничный характер: разрешение постоянно возникающих конфликтов на грани­цах с Речью Посполитой, «размен» пленными, частые разборы внешнеторговых неурядиц и т. д.

Резкие перемены в жизни братьев Щелкаловых нача­лись после смерти Ивана Грозного 18 марта 1584 г., с воцарением Федора Ивановича. Умные и решительные советники, обладавшие жесткой и непреклонной волей, братья Щелкаловы, оказавшись рядом с податливым, хрис­толюбивым царем Федором, практически взяли власть в свои руки. Если Иван IV внимательно прислушивался к советам посольского дьяка А. Я. Щелкалова, то новый царь практически препоручил ему всю внешнюю политику.

Еще раньше начинают складываться и особые отноше­ния между А. Я. Щелкаловым и Борисом Годуновым, что в конце концов и привело к опале всесильного дьяка. А. Я. Щелкалов оказал немалую услугу Годунову во время розыска по делу о гибели 15 мая 1591 г. в Угличе младше­го сына Грозного Дмитрия. А. Я. Щелкалов сделал все, чтобы отвести от Б. Годунова подозрения в убийстве царе­вича. 2 июня 1591 г. он зачитал в Кремле высшим духовным чинам государства полный текст угличского «обыска». Основное внимание было обращено на «измену» Нагих — главных противников Годунова, а смерть царевича была признана нечаянной («учинилась божьим судом»). В це­лом А. Я. Щелкалов во многом способствовал выдвижению Годунова, который, по некоторым сведениям, даже называл его «отцом».

Начало царствования Федора сопровождалось ослож­нением внешнеполитической обстановки. Приезд польского посла Льва Сапеги совпал со смертью Ивана IV. Чтобы задержать рвавшегося обратно с важной информацией посла, А. Я. Щелкалов попросту посадил его в тюрьму, а через некоторое время послал в Речь Посполитую Андрея Измайлова с сообщением о воцарении Федора.

В июле 1584 года состоялся прием Л. Сапеги новым царем. При этом выше рынд стоял боярин и окольничий Борис Федорович Годунов. А возле рынд стоял дьяк Андрей Щелкалов. От имени польско-литовского прави­тельства Сапега заявил, что со смертью Ивана IV мирный договор, заключенный в 1582 году сроком на 10 лет, между Россией и Речью Посполитой считается прекратившим свое действие. Если русское правительство хочет мира, то договор будет заключен при условии, что к Речи Посполи­той отойдут Северская земля и Смоленск. В случае отказа признать права Речи Посполитой на эту территорию Россию ожидает война.

Чтобы найти оптимальные условия разрешения проти­воречий в Прибалтике, Россия начала искать новых союз­ников. Смерть Стефана Батория в декабре 1586 года и неудачные попытки австрийских Габсбургов занять поль­ский престол сближали Россию и Австрию. В это время А. Я. Щелкалов ведет с Речью Посполитой переговоры о заключении «Вечного мира» и «соединении обоих госу­дарств воедино» и вместе с тем пытается договориться с Габсбургами о разделе Речи Посполитой. Не оставлял думный дьяк и надежды возвести на польский престол царя Федора в случае приглашения со стороны поляков.

В своих действиях А. Я. Щелкалов пользовался любы­ми средствами, включая подкуп влиятельных польских и литовских дворян. Например, послам Елизарию Ржевскому и Захару Свиязеву была дана инструкция: «Тех панов, которые государя хотели обирать, похвалить и жалованье к ним послать». Был даже составлен своего рода прейску­рант взяток, чаще всего в форме подарков37.

Фактически стоявшие у руководства Русского государства Б. Годунов и А. Щелкалов выступили с предложением к польско-литовским феодалам быть «под... царскою рукою с государством  Московским  сопча  заодин».  Московские руководители предусматривали разрыв Люблинской унии 1569   года,   создание   русско-литовского   объединения   и восстановление Великого княжества Литовского в его пер­воначальных границах.  При этом  Годунов и  Щелкалов полагали, что царь будет постоянно жить «на своем преж­нем  государстве  на   Московском»,   а  в  новые  владения приезжать на «недолгое время». Вместе с тем русские по­литики сделали все возможное, чтобы провалить кандида­туру другого претендента на польский престол — шведского принца Сигизмунда Вазы. Весной 1587 года А. Щелкалов объявил польско-литовским   посланникам,   что  в   случае избрания  шведского принца  «...на  первый  час  которым было из Астрахани и из-за Волги ногайским людем и ка­занским итти на Крым... и тех в тот же час поворотят на Литовскую землю»38.

Однако воспользоваться польским «бескоролевьем» не удалось. Сближение Речи Посполитой и Швеции, неудач­ные переговоры России с Габсбургами вынуждали Москву искать мирное решение в борьбе с Речью Посполитой. В январе 1591 года был заключен договор о 12-летнем перемирии между Россией и Речью Посполитой.

В процессе поисков различных вариантов внешнеполи­тических решений  проявились дипломатические способ­ности А. Я. Щелкалова, его международный   кругозор. Проекты  Щелкалова предвосхищали  программу  русско-польского сближения, которую в XVII веке выдвинул дру­гой выдающийся русский дипломат А. Л. Ордин-Нащокин. Особого внимания заслуживает деятельность А. Я. Щелкалова в области русско-английских отношений. Со времени основания в Англии «Московской компании» (1554—1555 гг.)  английское правительство постоянно боролось за полное подчинение экономики России интере­сам английского купеческого капитала. Сближение сторон было в определенной степени взаимовыгодным,  так  как Иван IV искал кратчайшую морскую дорогу на Запад и считал, что развитие дружественных отношений с Англией поможет  ему  в  борьбе  за  балтийский  морской  путь  в Европу.

В 60-е годы XVI в. «Московская компания» получила право монопольной торговли в Нарве. Иван IV постоянно предоставлял англичанам все новые привилегии. По су­ществу, это была торговая экспансия Англии в России.

Но с 70-х годов XVI в. картина начинает меняться: отменяется ряд привилегий для английских купцов, уста­навливаются пошлины, запрещается транзитный проезд. Подобные перемены были связаны с крушением надежд, которые Иван IV возлагал на Англию. Во время Ливонской войны Королевский совет отказался предоставить англий­ский   морской   флот   России   для   военных   действий   на Балтике, и подготовленный в Вологде союзный договор между Россией и Англией не был ратифицирован. В ответ на это царь Иван в октябре 1570 года написал королеве Елизавете послание, полное упреков. В нем было сказано, что в Англии правит не она, королева, а «торговые мужи­ки». Не забыл Иван IV с презрением отозваться о безбра­чии   королевы:   «А  ты   пребываешь  в  своем  девическом чину как есть пошлая  (обыкновенная. — Авт.) девица»39. Это, однако, не помешало царю строить планы относитель­но   женитьбы   на   Елизавете.   После   того   как   королева отказалась идти с ним под венец, он в августе 1582 года, всего за два года до смерти, отправил в Англию посла Фе­дора Писемского для заключения  брака с  племянницей королевы Марией Гастингс. Этот брак, по мнению царя, должен был поднять престиж России после ее военных поражений  и  способствовать военному  союзу  России  и Англии. Кроме того, царь не исключал возможную победу боярства и на случай потери власти готовил себе убежище в Англии. Надежды царя так и не оправдались: королева отказала ему в руке племянницы под предлогом слабого здоровья невесты. Неудачный ход этих переговоров также не мог не отразиться на привилегиях английских купцов. К  середине  90-х годов  английский  торговый  капитал  в России уменьшился в восемь раз по сравнению с 1583 го­дом.

С приходом в Посольский приказ А. Я. Щелкалов снискал славу первого врага Англии. Нам трудно судить, определялось ли его негативное отношение к англичанам трезвым взглядом политика, понимавшего невозможность англо-русского союза в сложившейся международной обстановке. Более определенно здесь можно говорить о личных антипатиях А. Я. Щелкалова к некоторым предста­вителям английской «Московской компании», например к Джерому Горсею. На первом месте, по-видимому, стояли корыстные интересы. Дело в том, что конкурентами английских купцов в России были голландцы. И те и дру­гие имели влиятельных сторонников в окружении царя Ивана. Голландцы считали своим покровителем дьяка А. Я. Щелкалова. Во всяком случае, если судить по английским источникам, кроме постоянных подарков он ежегодно получал от голландцев 5 тыс. марок. А. Я. Щел­калов ловко использовал возникавшие у Грозного сомне­ния в целесообразности укрепления английских привилегий, играя на том, что английские дипломаты возмущали царя своей кичливостью, английские товары — более низким качеством по сравнению с голландскими, французскими и немецкими, а английские купцы — частыми обманами и «лазутчеством».

Показательна роль А. Я. Щелкалова в деле англичани­на Мерша. Некто Антоний Мерш, бывший служащий «Московской компании», проводил торговые операции в Сибири и Астрахани. Занятые у русских бояр и купцов деньги в сумме свыше 23 тыс. рублей он перевел на имя компании, которая, в свою очередь, отказалась платить долги своего бывшего агента. Это дело разбиралось в Москве в 1588 году. В ходе разбирательства Мерш уличил своих сограждан в политическом шпионаже и преступной торговле. В результате в уплату его долга были конфиско­ваны товары компании на сумму 7900 рублей. Вернувшись в Англию, Мерш объявил, что «все те долги велел мне делати... канцлер Ондрей Щелкалов, да и болши того — велел все те кабалы на гостины имяна писати»40. Не удивительно, что после этого А. Я. Щелкалов получил определение «хит­рейший скиф, какой когда-либо жил на свете»41.

Немалое участие приняли братья Щелкаловы в столь важном для политической истории России событии, как учреждение патриаршества.

К концу XVI века под гнетом турок-завоевателей могущественная в прошлом византийская церковь пришла в полный упадок и русская церковь оставалась единствен­ной крупной ветвью «вселенского православия». В силу «дряхлости» греческого Востока и появляется идея пре­емственности русского патриархата. Эта идея органически выросла из всей истории развития Московского государст­ва. К концу XVI века здесь окончательно сложилась теория: Москва — «третий Рим» как оплот православия, и московский царь — прямой наследник византийских импе­раторов и покровитель всего православного мира.

После того как Иван IV в 1547 году принял царский титул, естественно возник вопрос о новом, более высоком титуле главы русской православной церкви. Однако Гроз­ный, постоянно конфликтовавший с митрополитами, опа­сался роста авторитета духовенства. Впервые реальная возможность принять титул патриарха главе русской церкви появилась после восшествия на престол царя Федо­ра Ивановича.

Введение патриаршества положило конец многолетней распре России с Литвой и Польшей из-за приверженности русской митрополии к православию. Перспектива присое­динения к унии усиливала в русских иерархах стремление к самостоятельности.

Некогда могущественные восточные патриархи, обре­мененные долгами, часто обращались в Москву за «милос­тыней». По этой причине в 1586 году в столицу Российско­го государства прибыл антиохийский патриарх Иоаким, с которым и начались переговоры об учреждении патриар­шества. Московские дипломаты окружили его великолепи­ем. По их замыслу, Иоаким должен был проникнуться идеей величия русского митрополита и почувствовать себя обязанным за прием и подарки. Немалую роль в перегово­рах играли Борис Годунов и могущественные дьяки братья Щелкаловы. В результате Иоаким обещал передать пожелания российского духовенства и вельмож относи­тельно учреждения патриаршества в России собору гречес­кой церкви.

Летом 1588 года с большой свитой (27 человек) в Смоленск прибыл константинопольский патриарх Иеремия. Визит состоялся после разорения турецким султаном его патриархии, когда кафедральный храм был превращен в мечеть, а патриаршие дома разграблены. Сказочная Московия встретила восточного владыку пышной торжествен­ностью, обильным угощением и бдительным присмотром начальника Посольского приказа А. Я. Щелкалова.

13 июля 1588 г. Иеремию с великой честью провезли по лучшим улицам Москвы и поместили на Рязанском под­ворье. Все его контакты с внешним миром допускались только с разрешением того же Андрея Щелкалова: «Беречи, чтобы к двору к патриарху и к митрополиту и к архи­епископу никто не приходил из гречан и турчан и иных никаких иноземцев, и его людей никого з двора не спущати...»42.

К тому времени на московский митрополичий престол Борис Годунов возвел своего любимца Иова. Б. Годунов вместе с А. Я. Щелкаловым пытались склонить Иеремию к тому, чтобы он благословил Иова на патриаршество. На Иеремию был наложен своего рода почетный арест, и с помощью умелой лести от него постепенно добились не­которых уступок. Иеремия изъявил согласие на утверждение русского патриаршества, но лишь при условии, что пост русского патриарха будет предоставлен ему самому. Тогда ему предложили основать свою резиденцию во Вла­димире, чтобы фактическим главой церкви оставался московский митрополит Иов. На это Иеремия заявил, что «патриархи бывают при государе всегда, а то что за патриаршество, что жити не при государе тому статься никак невозможно»43.

С этого момента московские политики ведут перегово­ры в ультимативной форме. Братья Щелкаловы обещали патриарху дорогие подарки, содержание, города и области в управление, но одновременно ему дали понять, что он не уедет из Москвы без положительного решения вопроса о патриаршестве. Одному из советников Иеремии, митропо­литу Иерофею, А. Я. Щелкалов пригрозил даже, что уто­пит его в реке, если тот и впредь будет мешать успеху пе­реговоров.

В конце концов 13 января 1589 г. патриарх сообщил Б. Годунову и А. Щелкалову о своем согласии, и 26 января состоялся торжественный обряд интронизации Иова на московский патриарший престол. Патриарх Иеремия и его свита получили весьма щедрые подарки, а также субсидию в размере 1000 рублей на строительство новой резиденции в Константинополе. 19 мая им наконец разрешили выехать на родину.

После смерти Ивана Грозного активная деятельность А. Я. Щелкалова продолжалась еще в течение 10 лет. Причины его отставки и пострижения в монастырь до кон­ца не выяснены, хотя без сомнения можно утверждать, что здесь сыграли роль его особые отношения с Б. Году­новым.

По данным «Временника Ивана Тимофеева», в свое время между А. Щелкаловым и Б. Годуновым существова­ла тесная связь: «...Он (Годунов — Авт.) имел некоего наставника и учителя своему злу, искусного во всяких злых кознях...» А. Щелкалов учил Бориса «одолевать бла­городных» и руководил его восхождением «от малых на великие». Между обоими братьями и Б. Годуновым су­ществовала «на кресте утвержденная клятва, чтобы им троим управлять царством». Во исполнение этой клятвы Щелкаловы и возвели Бориса на вершины власти, но тот «нарушил данную двум братьям клятву и хотя не убил.., но изнурил их бесчестным и медленно текущим многолет­ним существованием и, отняв, лишил их имущества»44.

В целом отношения А. Щелкалова и Б. Годунова были достаточно сложными. Щелкалов был популярен среди служилого сословия и не признавал превосходства Годуно­ва над собой. Оказывая большое влияние на деятельность всего государственного приказного аппарата, он как глава Посольского приказа мог создавать определенное мнение за рубежом о том или ином человеке. Так, в разговоре с английским послом Флетчером Щелкалов говорил, что Годунов такой же, как и он, приказный человек45.

В 1589 году австрийский посол Н. Варкоч отмечал, что А. Щелкалов находится в опале, за ним следят и Борис совсем к нему не благоволит46. Возможно, Андрей Яковле­вич предчувствовал свой бесславный конец по злой воле Годунова еще до его воцарения и, когда увидел стремление Бориса занять престол после смерти Федора Ивановича, решительно    воспротивился    этому.    Согласно    мнению С. Ф. Платонова, в конце 1593 года московские вельможи, среди которых был и А. Щелкалов, обсуждали план возве­дения на российский престол в случае смерти царя Федо­ра  австрийского  эрцгерцога  Максимилиана.   17  декабря 1593   г.  состоялись тайные  переговоры  А. Щелкалова  с Н. Варкочем.  Получив щедрые  подарки,  Варкоч  передал императору Рудольфу II приглашение на русский престол для эрцгерцога Максимилиана. Борис Годунов, узнав об измене Щелкалова, отстранил его от всех дел. С другой стороны,  Р. Г. Скрынников полагает, что эти переговоры велись по поручению самого Годунова, чтобы женить австрийского принца на дочери царя Федора Феодосии. Борис был бы столь же полновластным правителем при племяннице, как и при сестре47. Однако династический брак не удался: в январе 1594 года царевна умерла в годовалом возрасте.

Как бы то ни было, Годунов в любом случае не хотел видеть на своем пути к трону столь влиятельного и слиш­ком много знающего думного посольского дьяка. В мае — июне 1594 года Андрей Яковлевич потерял свою долж­ность в Посольском приказе и вскоре постригся в монахи. В момент низложения всесильного дьяка ему было около 60 лет. Кормовая книга Кирилло-Белозерского монастыря содержит сведения о том, что именно в этой обители А. Я. Щелкалов провел последние дни своей жиз­ни монахом под именем Феодосии. Очевидно, не зря братья Щелкаловы предусмотрительно делали значитель­ные вклады в эту монастырскую обитель. Но недолго пробыл в монастыре А. Я. Щелкалов, отмаливая грехи и наслаждаясь покоем. В  1597 (1598)  году он скончался.

Как ни странно, опала старшего брата нисколько не пошатнула положения Василия и даже упрочила его. К переговорам о приглашении на престол эрцгерцога Мак­симилиана он не был причастен и не только не разделил участи брата, но даже сменил Андрея на посту начальника Посольского приказа, получив в 1594 году звание думного посольского дьяка. Как дипломат В. Я. Щелкалов к этому времени был человеком достаточно известным и у себя на родине, и за рубежом. Его имя упоминается в посольских делах по сношениям России со многими странами.

С 1596 года В. Я. Щелкалов именуется в посольских документах также печатником. О значении и авторитете Василия Яковлевича свидетельствует отзыв цесарского посла, назвавшего его в 1597 году «великим человеком» и «канцлером». Именем В. Я. Щелкалова пестрят почти все отечественные дипломатические документы конца XVI ве­ка. Тем не менее посольские дела В. Я. Щелкалов докла­дывал царю почти всегда через Б. Годунова.

Однако через несколько лет опала постигла и Василия Щелкалова. В 1600 году он перестал быть печатником, вместо него хранителем царской печати стал давний спо­движник Годунова Игнатий Татищев. А в мае 1601 года Щелкалов и вовсе был отстранен от дел.

Причины его опалы, вероятнее всего, были непосред­ственно связаны со слишком большой осведомленностью братьев о закулисной деятельности Бориса Годунова. Так, в начале 1585 года переводчик Посольского приказа Я. Заборовский передал полякам информацию о перегово­рах Годунова с венским двором во время болезни царя Федора. Годунов предложил Вене обсудить вопрос о воз­можности заключения в будущем брака между его сестрой Ириной, женой царя Федора, и австрийским принцем. Он не надеялся, что сестра сохранит трон после смерти мужа. Царь выздоровел и узнал о замыслах своего шурина. Сватовство окончилось скандалом. Это был далеко не единственный случай, когда коварство Годунова получило огласку. Недаром 30 ноября 1585 г. он сделал громадный вклад в Троице-Сергиев монастырь. При опале деньги, вложенные в монастырь, не конфисковывались, и подоб­ный широкий жест вместе с тем обеспечивал приличное содержание семье опального. Вероятно, было чего опа­саться всесильному временщику, если в 1595 году он через английского агента Джерома Горсея просил предоставить ему и его семье убежище в Англии. Предварительно он направил свои сокровища в Соловецкий монастырь для последующей отправки в Лондон. Конечно, братья Щелка-ловы были в курсе обращений Годунова к иностранным дворам и со временем сделались ненужными свидетелями.

Через неделю после смерти царя Федора, в феврале 1598 года, в Москве распространилась весть о постриже­нии царицы Ирины в монахини. Среди наиболее вероятных претендентов на трон были Романовы, Мстиславские и Годуновы. Борьба за власть среди бояр привела к острым разногласиям и спорам в Боярской думе. После длитель­ных прений собравшиеся в Кремлевском дворце бояре обратились к народу с Красного крыльца с призывом при­сягнуть Думе и учредить в стране боярское правление. Особым красноречием отличался Василий Щелкалов, убеждавший народ в том, что присяга постриженной ца­рице утратила силу и единственный выход — целовать крест боярам. Впоследствии В. Щелкалов подписал грамо­ту на избрание Бориса, но последний наверняка не забы­вал о симпатиях посольского дьяка к Боярской думе.

Опала В. Щелкалова продолжалась до самой смерти Б. Годунова. В 1605 году Лжедмитрий I призвал бывшего главу Посольского приказа ко двору и пожаловал его званием окольничего, в котором тот оставался и при Васи­лии Шуйском. 8 мая 1605 г. В. Я. Щелкалов присутствует на свадьбе Лжедмитрия. Незадолго до своей смерти, в сентябре 1610 года, он был пожалован грамотой, в которой указывалось: «Василею Яковлевичу Щелкалову и сыну его Ивану дано привилей на поместье в Мещерском уезде в Недоходове стану, село Дубровку и село Рожественку с деревнями и с починки»48. Скончался В. Я. Щелкалов в конце 1611 года.

 

АЛМАЗ ИВАНОВ

 

В середине XVII века в Западной Европе появилось издание записок придворного математика и библиотекаря герцога голштинского Адама Олеария. В них наблюдатель­ный автор подробно делился своими впечатлениями от путешествия в составе посольства в Московское госу­дарство и Персию. Нельзя сказать, что все увиденное в России было им понято и правильно истолковано. Но, не­сомненно, секретарь голштинского посольства стремился быть в своем сочинении точным и объективным. Критические высказывания в адрес русских соседствуют здесь с признанием, что среди них есть люди «весьма талантли­вые, одаренные хорошим разумом и памятью». Олеарий называет имя одного из таких людей и не без удивления сообщает о нем следующее: «Алмаз Иванович в молодости своей побывал в Персии и Турции и в короткое время так изучил языки этих стран, что теперь может говорить с людьми этих наций без переводчика»1.

Не так много дошло до нас непосредственных отзывов современников о реальных людях, живших в России более 300 лет назад. Эти же строки особенно ценны для нас тем, что посвящены человеку действительно незаурядному — Алмазу Ивановичу, или, как называют его источники, Алмазу Иванову — крупному дипломату середины XVII столетия, начальнику Посольского приказа.

Составить рассказ об Алмазе Иванове нелегко. Сохра­нилось немало деловых бумаг, в которых упоминается его имя, имеются его собственноручные пометы на полях. Но по этим скупым данным трудно проследить даже внешнюю канву жизни и деятельности А. Иванова. Попытаемся все же свести отдельные факты в единое целое.

О происхождении Алмаза Иванова сохранилось корот­кое упоминание в записках барона Августа Майерберга. Он посетил Москву в качестве посланника римского импе­ратора   в   1661 —1662   годах.   «Происходя   от  родителей простого    звания, — пишет    Майерберг, — он    счастливо занимался    торговлей».    От    внимания    императорского дипломата не ускользнула и такая деталь, свидетельствую­щая о социальном положении Алмаза Иванова: «Самое имя показывает, что это человек из самого низкого состоя­ния, потому московитяне в подписях и в разговоре прибавляют к своему собственному имени еще отцовское, с тою, однако ж разницею, что знатные придают к этому послед­нему окончание «вич», а незнатные этого не позволяют»2. От Майерберга мы узнаем настоящее имя Иванова: при крещении он был наречен Ерофеем3. Алмаз — его прозви­ще.  Нам  неизвестна  дата  его  рождения.   Впервые  имя Алмаза Иванова встречается в документах за  1626 год. В одном из них он назван торговым человеком гостиной сотни, получившим награду дорогими мехами за сбор «ка­бацких  денег»4.   Гостиная   сотня — название   второй   по значению   после   гостей   привилегированной   корпорации, объединявшей наиболее состоятельных торговых предпри­нимателей, обязанных за получаемые ими льготы нести го­сударственную службу по линии торговли или финансов.

В это время у Алмаза Иванова имеется уже свой дом в Москве. В переписной книге Кремля и улиц Китай-города за 1626 год указано: «Из Воскресенского ж переулка тупик промеж дворов боярина князя Ивана Никитича Одоевско­го и гостя Федотова двора Котова гостинные сотни торго-ваго человека к Алмазову двору Иванова попереч в обеих концех две сажени, и тому тупику быть по-прежнему...»5. Торговая деятельность А, Иванова продолжалась еще почти полтора десятка лет. В 1638 году мы видим его вместе с Федором Горбовым — таможенным и кабацким головою на Двине. Здесь им «велено торговых людей и их суды и товары ведати...»6.

Мы не знаем точно, на продаже каких товаров специа­лизировался  сам  Алмаз   Иванов.   Можно  предположить, что занимался он торговлей тканями. Во всяком случае, один из его сыновей, Андрей, унаследовал первоначальное занятие отца и торговал на рубеже XVIIXVIII веков в Москве в районе Никольской улицы в Сурожском ряду (кстати, его лавка находилась рядом с торговой лавкой, принадлежавшей известному живописцу Симону Ушако­ву)7.

Занятие торговлей было сопряжено с частыми пере­ездами из одного района страны в другой, а для некоторых категорий    купцов — с   посещением   иностранных   госу­дарств. Возможно, Алмазу Иванову приходилось бывать за пределами России, сопровождая торговые караваны. Види­мо, это имел в виду Олеарий, говоря о пребывании Алмаза в молодости в Персии и Турции, где он проявил завидные способности к языкам. Вряд ли это относится ко времени его службы   в   Посольском   приказе.   Во-первых,   на   дипломатическое поприще он вступил уже в зрелом возрасте. Во-вторых, в хорошо   сохранившихся   дипломатических документах середины XVII века не удалось найти какие-либо упоминания о поездке Алмаза Иванова в эти страны. В пользу версии о заграничном путешествии Алмаза Иванова в период его торговой деятельности свидетельствуют записки барона Майерберга: «Потом, будучи знаком с иноземными краями, при исправлении многих посольств, столько показал примеров хитрости, коварства, находчи­вости, что удостоен был должности смотрителя за тайным архивом  царства,  за  иностранными  послами  и  доклад­чика их посольств»8. Очевидно, что речь здесь идет о зна­комстве   Иванова   с   иностранными   державами   еще   до перехода на дипломатическую службу.

Среди многочисленных приказов XVII века существовало ведомство, в которое чаще, чем в другие центральные учреждения, призывались на службу лица купеческого звания. Это — Казенный приказ, выполнявший, по сущест­ву, функции хранилища наиболее ценного царского иму­щества. Поэтому и зачислялись сюда люди, знавшие толк в дорогих товарах, умевшие оценивать и организовывать их точный учет. Наиболее крупные торговцы сразу получа­ли дьяческий чин. Среди этих людей оказался и Алмаз Иванов. Вероятно, в конце 1639 года, покинув торговое поприще, он начинает карьеру государственного чиновника в качестве дьяка Казенного приказа9. Служба эта была хлопотной и разнообразной. По роду своей деятельности он должен был подбирать в Казне платья, драгоценности, символы царской власти для различных церемоний, в том числе дипломатических. Кроме того, А. Иванов участвовал в отборе подарков, которые вручались послам на торжест­венных приемах и отправлялись иностранным правителям, а также контролировал ведение специальных книг посоль­ских расходов. Так он приобщался к дипломатической практике.

Казенный приказ издавна имел близкое отношение к посольским делам. Нередко его представители участвовали в дипломатических приемах и переговорах. Не удивитель­но поэтому, что Алмаз Иванов, способный от природы и отличающийся деловыми качествами администратора, переводится в начале 1646 года в одно из ведущих ве­домств — Посольский приказ10. Одновременно он числится дьяком приказа Новгородской четверти11, находившегося в подчинении Посольского приказа.

Главой посольской службы в этот период был думный дьяк Григорий Васильевич Львов, человек весьма интерес­ный. Два десятка лет прослужил он в Посольском прика­зе12. Отличался образованностью и начитанностью. Так, был он, по всей видимости, редактором-заказчиком одной редкой по тем временам математической рукописи. Пока­зательно, что именно ему было поручено ответственное дело — обучать письму царевича Алексея Михайловича. Известно о его богатых книжных вкладах в Кожеозерский монастырь, где игуменом в 1642—1646 годах был знамени­тый впоследствии патриарх Никон, находившийся в близ­ких отношениях с братом Григория Львова — Борисом (в иночестве — Боголепом)|3.

Служебные отношения Алмаза Иванова с его началь­ником складывались удачно. Вскоре он становится факти­ческим заместителем Г. В. Львова и ведет в его отсутствие дела приказа. Так, в ноябре 1646 года в Москве встречали польского посла Юрия Илича. Переговоры с ним вел Алмаз Иванов. Источники поясняют: «... а думной диак Григорей Львов того дни за болезнью в городе не был»14. От болезни Г. В. Львов так и не оправился и вскоре, в декабре того же года, скончался.

Место его занял Назарий Чистой. Положение Алмаза Иванова при новом начальстве не изменилось: он остается первым помощником главы посольского ведомства. Это как бы символически закреплялось тем, что именно Алма­зу Иванову было поручено объявить Н. Чистому о его про­изводстве в чин думного дьяка и о назначении на долж­ность начальника приказа15. Кстати, Чистой был выходцем из той же среды, что и А. Иванов. До поступления в 1626 году на приказную службу Чистой значится в источниках как ярославский гость. Сословная близость позволяла Алмазу Иванову надеяться на покровительство началь­ника.

Однако их совместная служба было недолговременной. В начале июня 1648 года в Москве вспыхнуло одно из са­мых мощных в XVII веке городских восстаний. Восстав­шие обрушили свой гнев на ненавистных им представите­лей знати и администрации. Среди них был и Назарий Чистой. Двор его подвергся нападению, а сам он был убит.

Вскоре начальником Посольского приказа становится думный дьяк Михаил Волошенинов. Это был опытный администратор более чем с 30-летним стажем приказной службы, в том числе посольской. Последние годы перед этим назначением он возглавлял Разрядный приказ 16. Таким образом, уже в начальный период своей посольской службы Алмаз Иванов имел возможность перенимать опыт работы у руководителей крупного масштаба.

Сам он все активнее проявляет себя как дипломат, входя в состав различных комиссий, ведущих переговоры с иностранными послами. В октябре 1647 года он участ­вует в переговорах с польскими послами, в июле 1648 года — голландским послом Конрадом Бургом, тогда же — со шведским резидентом Карлом Помереннингом. Впрочем, приходилось заниматься и менее привлека­тельными делами, вполне соответствовавшими духу време­ни. Так, в мае 1646 года указано пленного татарина Резенова «окольничему князю Петру Федоровичу Волконскому да дьяку Алмазу Иванову у пытки распрашивать и пытать». Далее: «И тот татарин пытан: было 20 ударов, и что говорил в распросе до пытки, и с пытки говорил те же речи»17.

Напряженную дипломатическую службу Алмаз Иванов сочетал с не менее насыщенной работой в Новгородском приказе. Кстати, его пометы, сохранившиеся в документах этого приказа, по мнению историка Н. В. Устюгова, «свидетельствуют об остроте его ума, находчивости и пре­красном знании действовавшего законодательства и основ приказного делопроизводства»18.

Алмаз Иванов непосредственно участвовал в разработ­ке многих реформ, направленных на обогащение госу­дарственной казны. Так, в конце 1648 года он велел пере­вести казаков Новгородского уезда, служивших за хлебное и денежное жалованье («и в том нашей казне потеря боль­шая»), на земельное обеспечение. Тогда же он организо­вал зачисление служивших в России иноземцев незнатного происхождения, «которые молодые люди и обычных отцов дети», в стрельцы, «а которые полутче», то есть более ро­довитых, — в казаки19.

По мере успешного развития служебной карьеры Алма­за Иванова укреплялось его материальное положение. Денежный его оклад в это время составлял сравнительно большую сумму — 90 рублей годовых, поместный — 700 четвертей (350 десятин). Правда, поместный оклад чис­лился за Алмазом Ивановым лишь на бумаге. Реальных поместий (как и вотчин) у него пока не было. В феврале 1649 года он решается подать челобитную о назначении ему нового, более высокого оклада. Просьба эта была высказана в связи с поручением, открывавшим новый этап в его служебной деятельности.

Впервые за три года пребывания в Посольском приказе Алмаз Иванов был включен в состав посольства, отправ­лявшегося для переговоров за границу — в Стокгольм. По­сольство возглавил окольничий Б. И. Пушкин. Перед рус­скими дипломатами была поставлена нелегкая задача. По Столбовскому миру, заключенному между Россией и Швецией в 1617 году, стороны обязаны были разыскивать и выдавать друг другу перебежчиков. Причем в соответст­вующей договорной статье подразумевались те люди, кото­рые уходили за кордон, скрываясь от наказания властей. Однако на практике из России возвращали всех перебеж­чиков. Теперь же московское правительство не желало по экономическим соображениям расставаться с осевшими на его землях крестьянами и ставило вопрос о первоначаль­ной, более узкой трактовке этой статьи договора.

Послы получили два варианта инструкции: «большой наказ», по которому надлежало добиться согласия шведов на предложение русских послов без каких-либо оговорок и условий, и «меньшее письмо» — тайный наказ, допускавший выплату шведскому правительству денежной компенсации за отказ от претензий на перебежчиков.

Первое предложение, как и следовало ожидать, вызва­ло резкое возражение шведского двора, ссылавшегося на убытки, наносимые побегами крестьян. Б. И. Пушкину его товарищам пришлось прибегнуть к тайному наказу и начать со шведами торг.

Послы продемонстрировали высокое дипломатическое искусство. Они существенно сбили сумму денежной компенсации за невыданных перебежчиков — до 190 тыс. руб­лей. На этих условиях и было заключено соглашение. Шведским дипломатам не удалось увести переговоры; в сторону. Русские послы твердо держались своей линии, заявив, что «покаместь они то договореное перебежитцкое дело не совершат и записки не разменятца, о иных ни о каких делах говорити не учнут»20.

В Москве были весьма довольны результатами перего­воров. Служебное положение Алмаза Иванова упрочилось. Его личные заслуги в этом деле были отмечены наградой. Он получил за «свейскую посольскую службу» придачу, к окладу в размере 30 рублей и 100 четвертей (50 десятин)21.

Становление Алмаза Иванова как крупного государственного деятеля пришлось на один из самых сложных периодов в истории внешней политики России XVIXVII веков. Русскому государству предстояло решить ряд жизненно важных внешнеполитических вопросов. Цент­ральный среди них — возвращение западных земель и го­родов, в первую очередь Смоленска, отошедших к Польше; после Смутного времени по Деулинскому перемирию 1618 года.

Эта задача была теснейшим образом связана с планами воссоединения Украины и Белоруссии с Россией, чему в немалой степени способствовала начатая в 1648 году под руководством Б. Хмельницкого освободительная война украинского народа против панской Речи Посполитой Одновременно русское правительство стремилось получить выход к Балтийскому морю. На юге страны в это время шла оборонительная борьба с Крымским ханством и ногайскими татарами.

Параллельно решить две крупные задачи на западных границах (война с Речью Посполитой за Украину и со Швецией — за прибалтийские земли) было практически невозможно. Следовало маневрировать, накапливая силы для борьбы в одном направлении, ища временного союзни­ка — на другом.

В начале 50-х годов XVII в. правительственные круги России сосредоточили внимание на русско-польском воп­росе. Убежденным сторонником борьбы с Речью Посполи­той за воссоединение южных и западных земель с Рус­ским государством, одним из главных идеологов антиполь­ского внешнеполитического курса был Алмаз Иванов. Он сосредоточивает все свое внимание на проблеме русско-польских отношений.

В 1651 году состоялась первая дипломатическая мис­сия Алмаза Иванова в Краков. Он прибыл туда в качестве посланника вместе с дворянином Афанасием Прончищевым. Им было поручено присутствовать на сейме, рассмат­ривавшем по требованию московского правительства дело о неточном написании в официальных документах титула российского самодержца, что расценивалось как оскорб­ление. Польские послы при перечислении владений Алек­сея Михайловича опускали упоминание о подчинении ему карталинских и грузинских царей, а также Кабардинской земли. Виновные должны были понести наказание. Одна­ко разбирательство дела и приговор по нему носили формальный характер. Русские же дипломаты настойчиво требовали для провинившихся смертной казни. Знатным вельможам, подписавшим такие оскорбительные для госу­даря грамоты, допускалось сохранить жизнь. Но, по мне­нию русских посланников, их земли подлежали конфиска­ции в казну польского короля, который, в свою очередь, должен компенсировать моральный ущерб, нанесенный московскому монарху, передачей ему бывших русских го­родов.

Эта затейливая комбинация раскрывала конечную цель дипломатической игры. Конечно, сейм категорически отка­зался расплачиваться завоеванными землями. А. Прончищев и А. Иванов незамедлительно покинули пределы Речи Посполитой. Вряд ли в Москве рассчитывали на иной исход переговоров. Но и отрицательные результаты посольства могли быть в дальнейшем использованы рус­ским правительством. Они давали в случае необходимости Формальный повод для разрыва отношений.

Переломным моментом в быстро набиравшей темп дипломатической карьере А. Иванова стало его участие в посольстве, отправленном в Речь Посполитую в апреле 1653 года во главе с князем Б. А. Репниным-Оболенским. Официальная задача посольства заключалась в попытке примирить Речь Посполитую с Б. Хмельницким, хотя правительство серьезно не рассчитывало на это. Еще в фев­рале — марте 1653 года оно обсуждало вопрос о предстоя­щей войне с Речью Посполитой за Украину. В мае в Москве открылся Земский собор, участники которого еди­нодушно высказались за принятие «под высокую государе­ву руку» украинского народа. Об этом знаменательном событии немедленно были уведомлены русские послы. Причем утверждение соответствующего решению собора законодательного акта отложили до окончания их дипло­матической миссии.

На самом деле посольство должно было выяснить внут­реннее состояние Речи Посполитой и готовность ее прави­тельства к войне с Россией. Попытки русских дипломатов найти компромиссное решение как основу для примирения Б. Хмельницкого и польского двора успеха не имели. Но важно было другое: в ходе переговоров послы убедились в нестабильности внутреннего положения Речи Посполитой. У правительственных кругов России появились основания рассчитывать на успешный исход предстоящей войны.

Послы возвратились в Москву 25 сентября 1653 г. В столице были весьма довольны их миссией. Особенно высоко оценили заслуги Алмаза Иванова. На третий день после возвращения он был возведен в чин думного дьяка Посольского приказа. Это означало, что одновременно Алмаз Иванов становился главой дипломатической службы России. (Бывший перед ним руководителем приказа Михаил Волошенинов умер в апреле 1653 г.) Одновремен­но А. Иванов возглавил еще два центральных приказа — Новгородский и Печатный.

Заступив на должность главы Посольского приказа, Алмаз Иванов тут же включился в работу и активно участ­вовал в решении украинского вопроса. 1 октября 1653 г. Земский собор принял официальный акт о воссоединении Украины с Россией. Через три дня в Золотой палате встре­чали послов от Богдана Хмельницкого. Переговоры вел новый руководитель Посольского приказа: «И указал госу­дарь думному посольскому дьяку Алмазу Иванову послан­никам объявить свое государево жалованье, что гетмана Богдана Хмельницкого и войско Запорожское пожаловал, велел их принять под свою государеву высокую руку»22.

В мае 1654 года начались военные действия против Речи Посполитой. В первые месяцы войны Россия добилась значительных успехов. В июне русская армия заняла города Белая и Дорогобуж. Чуть позднее пали Рославль, Мстиславль, Шклов. В сентябре была решена одна из главных задач кампании — возвращен Смоленск.

Во время боевых действий Алмаз Иванов находился в Москве, вдалеке от театра войны. Но события, которые ему пришлось пережить в столице в этом же, 1654 году, были не менее драматичны, чем ожесточенные сражения.

В этом году по территории России прокатилась эпиде­мия чумы. К осени она достигла Москвы. По данным барона Майерберга, посетившего Москву через семь лет после этой трагедии, чума унесла в столице Русского госу­дарства 70 тыс. жизней23. Вероятно, цифра эта завышена. В любом случае масштабы бедствия были огромны. Сухие строки деловых документов рисуют страшную кар­тину разорения города. Вот, например, некоторые данные за декабрь 1654 года: на дворе боярина князя Н. И. Одоев­ского в наличии — 15 человек, умерли — 295; из дворовых людей боярина Н. И. Романова выжили 134 человека, погибли — 352; у князя Я. И. Черкасского насчитали 110 человек, умерли — 42324.

В эти тяжелые дни дворянская знать и служилая бю­рократия старались схорониться от беды в самых отдален­ных своих поместьях и вотчинах. Отбыл из Москвы и го­сударев двор с царицей Марией Ильиничной и царевичем Алексеем (царь Алексей Михайлович находился в воен­ном походе). Но нельзя было совсем оставить город без присмотра властей. В этих нелегких условиях управление Москвой поручается князьям И. А. Хилкову и В. Г. Ромодановскому и Алмазу Иванову. В октябре 1654 года цари­ца, обеспокоенная долгим отсутствием известий о Ромодановском и Иванове, запрашивает Хилкова: «На Москве ль или с Москвы куды съехали, или померли, о том ты к нам не отписал, неведомо для чего». Ответил сам думный дьяк: «И околничей князь Василей Григорьевич Ромодановский и я, холоп твой, Алмазко, были на Москве, никуды с Москвы не съезжали»25.

Им приходилось быть в постоянных заботах: принимать меры против грабежей, организовывать охрану города, заниматься устройством застав, руководить тушением пожаров и т. д. О дипломатической деятельности думать пока Алмазу Иванову не приходилось. Кстати, штат По­сольского приказа понес основательные потери: «подьячих 3 человека, переводчиков и толмачей живых 30 человек, а умерло с 30 же человек»26.

К концу 1654 года мор «учал тешеть». Жизнь города стала постепенно входить в нормальную колею.

Война с Речью Посполитой продолжалась. Летняя кампания 1655 года принесла русской армии новые побе­ды. Были взяты Минск и столица Великого княжества Литовского Вильно. Усилиями русских и украинских войск удалось полностью освободить Белоруссию и значи­тельную часть Украины.

Военные успехи России заставили Речь Посполитую, ведшую одновременно войну со Швецией, искать пути для заключения мирного договора с Москвой. Польский двор рассчитывал добиться успеха, используя осложнения в русско-шведских отношениях. Крупные военные победы шведов (взятие Варшавы, Кракова) насторожили московс­кое правительство. Оно не было заинтересовано в чрезмер­ном усилении Швеции — соперницы Российского государ­ства в его борьбе за выход к Балтийскому морю. На этих противоречиях и строились планы польской стороны.

В начале 1656 года в Москву из Речи Посполитой при­было посольство Петра Галинского. Он привез проект мирного договора и сообщил о коварных замыслах швед­ского короля, якобы заявившего о своем желании захва­тить русскую столицу. Посольство было принято холодно. В переговорах участвовали Б. М. Хитрово и Алмаз Ива­нов. Заявление польского дипломата о том, что мир может быть заключен лишь при условии возвращения польской короне всех завоеванных Россией земель, было отвергнуто сразу и категорично. Договорились лишь о проведении посольского съезда, на котором следовало решить вопрос о мире. Военные действия временно прекращались.

Такой поворот событий означал, что русское прави­тельство меняло свою внешнеполитическую ориентацию. На данном этапе оно сочло целесообразным не продол­жать войну с Речью Посполитой. Россия начала готовить­ся к войне со Швецией. На первый план выдвинулась зада­ча приобретения прибалтийских земель. В правительствен­ных кругах России были убежденные сторонники этого курса, среди них А. Л. Ордин-Нащокин. Ради выхода к Балтийскому морю он предлагал идти на союз с Речью Посполитой, даже если придется уступить ей Украину. Против этой радикальной позиции решительно выступали многие политические деятели. Противником крайней точки зрения А. Л. Ордина-Нащокина был Алмаз Иванов, немало сил отдавший делу воссоединения Украины с Россией.

Возможно, поэтому А. Иванов не был включен в состав посольской делегации, направлявшейся летом 1656 года в Вильно для заключения мира с Речью Посполитой. Впро­чем, окончательного соглашения на этом посольском съез­де добиться не удалось. В октябре было заключено лишь временное перемирие. Русско-шведская война была уже в разгаре.

События на этот раз развивались не столь благоприят­но, как во время войны с Речью Посполитой. Правда, уда­лось овладеть южной частью Ливонии. Русские гарнизоны заняли крепости Динабур, Кокнесе, Юрьев, Нейгаузен, Мариенбург. Удалось достичь определенных успехов в Карелии и Ижорской земле. Однако ключевая задача кампании — овладение Ригой и Нарвой — осталась нерешенной. К весне 1658 года боевые действия были приостанов­лены, так как Речь Посполитая возобновила войну с Рос­сией.

В Вильно в мае 1658 года для переговоров была посла­на делегация во главе с боярином Н. И. Одоевским. В ее составе находился Алмаз Иванов. Начавшиеся после дол­гих проволочек переговоры быстро зашли в тупик. Поль­ские дипломаты вновь выдвинули неприемлемое для рус­ского правительства условие об отказе от завоеванных Россией земель. Настроены они были решительно: «Если же царское величество завоеванных городов и земель отдать не изволит, то нам и бог поможет, и если мы что отыщем войною, то вам будет стыдно»27. Крайняя позиция поль­ской стороны делала переговоры бессмысленными. В октябре 1658 года они были прерваны. Надежды русского правительства на союз с Речью Посполитой в борьбе со шведами не оправдались.

В создавшихся условиях единственно правильным политическим решением правительства России было прек­ращение войны со Швецией. В ноябре 1658 года добиться этого было поручено Ордину-Нащокину. Несмотря на свои антишведские настроения, талантливый дипломат, пони­мая, что в данной обстановке реализация его политичес­ких планов невозможна, сделал все для скорейшего заклю­чения мира на выгодных для России условиях. В деревне Валиесар, расположенной около Нарвы, был заключен до­говор на три года. За Россией оставалась территория, занятая до мая 1658 года. Валиесарский мир в Москве расценивали как большой дипломатический успех. Повы­сился и укрепился авторитет А. Л. Ордина-Нащокина, одного из главных соперников Алмаза Иванова на внешне политическом поприще.

В 60-е годы XVII в. А. Иванов непрерывно участвовал в дипломатических переговорах различных рангов, уровней и направлений. Но, конечно, его коньком были русско-польские связи. Компетенция Иванова в этих вопросах признавалась и ценилась даже политическими противни­ками. Тот же Ордин-Нащокин, советуя царю начать пере­говоры с Речью Посполитой, писал: «...А в великих послах быть боярину князю Ивану Борисовичу Репнину, потому что его Литва хорошо знает, разум и дела его выставляет везде, да с ним быть думному дьяку Алмазу Иванову»28.

Война между Россией и Речью Посполитой, принявшая затяжной характер, истощала воюющие стороны. В ходе новой военной кампании, которая проходила с перемен­ным успехом, русское правительство все отчетливее осоз­навало необходимость мирного урегулирования проблемы. Такая попытка была сделана в мае 1660 года. В город Борисов для заключения «Вечного мира» выехала пред­ставительная делегация во главе с Н. И. Одоевским, в ко­торую входил А. Иванов. Переговорам придавалось боль­шое значение, и проводы посольства были обставлены чрезвычайно торжественно: «...Шли на съезд с польскими комисары со всеми своими службами, стройным делом, с трубами и с литавры по посольскому обычаю через Кремль по переходы в Спасские вороты»29. Несмотря на то, что в состав посольства входили сильнейшие русские дипломаты, добиться каких-либо положительных результа­тов им не удалось.

Новая попытка заключить мир была предпринята через два года, в середине 1662 года. В Смоленск для перегово­ров была отправлена делегация под началом уже неодно­кратно упоминавшегося Н. И. Одоевского. На сей раз кроме Алмаза Иванова в нее был включен А. Л. Ордин-Нащокин. Хотя их внешнеполитические взгляды различались, им предстояло теперь делать одно дело. Но целый год прошел в напрасных ожиданиях польских дипломатов. В мае

1663 года русские послы покинули Смоленск. Единствен­ное, что удалось сделать, — организовать «размен» плен­ными.

Еще одна попытка примирения была сделана весной 1664 года. И вновь в посольскую комиссию включают А. Л. Ордина-Нащокина и Алмаза Иванова. Переговоры русских и польских представителей начались 1 июня 1664 г. в деревне Дуровичи.

Обстановка на театре военных действий складывалась в это время не в пользу России. Польская армия осадила Витебск. Используя это обстоятельство, польские дипло­маты вновь выдвинули совершенно неприемлемые для Рос­сии условия «Вечного мира» — возврат всех завоеванных земель. И опять, который уже раз, переговоры были пре­рваны.

50-е — начало 60-х годов были для Алмаза Иванова вре­менем его политического расцвета. В этот период он достиг наивысших успехов в своей служебной деятельности.

До нас дошло изображение Алмаза Иванова, правда, очень схематичное. Обязаны мы его появлению упоминав­шемуся посольству римского императора во главе с баро­ном Майербергом. В его свите, прибывшей в Россию в 1661 году, находился придворный живописец и рисоваль­щик Иоганн Рудольф Сторн. Он должен был делать зарисов­ки интересных событий, видов, типажей во время путешест­вия и переговоров в Москве. Сложился, таким образом, своеобразный путевой дневник в виде графических листов. Это неоценимый материал для изучения быта Российского государства середины XVII столетия. На одном из рисун­ков изображена аудиенция, данная царем Алексеем Ми­хайловичем римским послам 27 мая 1661 г. Вот как описал ее сам Майерберг: «Наши приставы поставили нас в десяти шагах от царя... В некотором разстоянии позади нас стояли все члены нашего общества. Тогда Думный Дьяк... Алмаз Иванов.., сидевший с немногими другими на одной из лавок, влево от Великого князя, стал вровень с нами и сказал, что прибыли Послы Великого Римского Цесаря»30. Именно этот эпизод и запечатлел Сторн. На рисунке отчетливо виден высокий, стройный Алмаз Иванов. Он, отделившись от группы царедворцев, составлявших ответную посольскую комиссию, представляет послов, ука­зывая правой рукой в их сторону. В левой руке у него — большая соболья шапка. Одет Алмаз в длинный кафтан с высоким воротником. Крупные черты лица обозначены эскизно, но, надо полагать, с определенным портретным сходством. Художник присутствовал на аудиенции и на­верняка изобразил ее по свежим впечатлениям. Алмаз Иванов — крепкий, еще нестарый мужчина с окладистой кудрявой бородой и длинными, спадающими до плеч воло­сами31.

Напряженная дипломатическая деятельность Алмаза Иванова не мешала ему активно участвовать в решении важнейших внутриполитических проблем, особенно каса­ющихся экономической жизни страны. Здесь он использо­вал большой опыт и знания, полученные в годы занятий торговлей. Впрочем, и в последующее время он не терял связей с купеческой средой. Под его руководством была разработана в  1653 году и внедрена новая таможенная уставная грамота. Это — крупное прогрессивное событие в истории развития русской торговли XVII века. Суть тамо­женной реформы, зафиксированная в уставе, заключалась в том, что все прежние многочисленные пошлины заменя­лись единой,  так называемой  рублевой,  взимавшейся  в строго установленном порядке (5 копеек с 1 рубля). Лик­видация старой системы обложения и унификация торга способствовали успеху складывавшегося всероссийского рынка. Будучи главой финансового ведомства (приказа Нов­городской четверти), Алмаз Иванов самым внимательным образом следил за соблюдением статей таможенного устава на местах. Проводя эту реформу, он выступал как представи­тель новой формации предпринимателей, ставших непо­средственными предшественниками дельцов   Петровской эпохи. Здесь позиция Алмаза Иванова объективно сбли­жалась с устремлениями А. Л. Ордина-Нащокина, автора Новоторгового устава 1667 года.

В середине 50-х годов XVII в. к разнообразным постам Алмаза Иванова прибавился еще один: он стал начальни­ком Монастырского приказа.  На этой должности Алмаз Иванов имел тесные контакты с всесильным тогда патри­архом Никоном, которого интересовала деятельность при­каза.   Через   приказ   осуществлялась  раздача   земельных владений монастырям, нередко — по указанию патриарха. Правда, это не помешало Алмазу Иванову позднее принять активное участие в деле низведения Никона с патриаршего престола. Он посылался для переговоров с Никоном в Вос­кресенский монастырь, а в 1666 году вошел в состав комис­сии, подготовившей по документам центральных приказов обвинения в адрес бывшего духовного владыки. Комиссия инкриминировала ему в том числе незаконные вмешатель­ства в дела, находившиеся в компетенции Монастырского приказа.

Алмаз Иванов в годы расцвета своей деятельности счи­тался влиятельным государственным деятелем, связями с которым весьма дорожили. Некоторые дипломатические документы с просьбами и предложениями адресовались не царю, а прямо на его имя. В нем искали заступника и покровителя.

Не забывал Алмаз Иванов и о своем материальном благополучии. Получив чин думного дьяка, а с ним и высо­кие денежные доходы, он приобрел в 1654—1655 годах вотчинные владения в Ростовском и Московском уездах. Тогда же ему даются поместные земли в Нижегородском уезде. В 1655 году А. Иванов совершает еще одну сделку: покупает дом в Китай-городе, на Введенской улице32.

Но вернемся к внешнеполитической обстановке середи­ны 60-х годов XVII в. Основной задачей для России оста­валось заключение долгожданного мира с Речью Посполи-той. В апреле 1666 года в деревне Андрусово начался новый этап переговоров. Главой русской делегации был назначен А. Л. Ордин-Нащокин. Алмаз Иванов в состав делегации не вошел. На этот раз перемирие было достиг­нуто.

Андрусовское перемирие — крупный внешнеполитиче­ский успех России и личный триумф А. Л. Ордина-Нащо­кина, который после его заключения стал одним из самых влиятельных политических деятелей России.

Алмазу Иванову уже трудно было конкурировать с удачливым дипломатом, получившим к тому же боярский чин. (Купеческое происхождение А. Иванова лишало его возможности достичь такого же высокого чина.) В марте 1667 года думный дьяк уступает место главы Посольского приказа новоявленному боярину А. Л. Ордину-Нащо­кину.

На этом закончилась длившаяся более 20 лет диплома­тическая карьера Алмаза Иванова. Но с уходом из по­сольского ведомства не прекратилась его государственная деятельность. Не изменилось к нему и отношение со сто­роны верховной власти. Алмаз Иванов получает чин печат­ника и остается на посту руководителя Печатного при­каза, на который он был назначен еще в 1667 году. Под его началом остается приказ Новгородской четверти. Он — постоянный участник торжественных придворных цере­моний. Успешно продвигаются по службе сыновья Алмаза Иванова.

Сам же Алмаз Иванов недолго прожил после ухода с должности начальника Посольского приказа. Умер он 29 апреля 1669 г.33 Можно предположить, что погребен был бывший канцлер в церкви Введения, находившейся на Введенской улице рядом с его домом. Здесь же были по­хоронены жены его сыновей Андрея — Аксинья и Семе­на — Марфа34.

За последние 14 лет пребывания во главе дипломати­ческой службы Алмаз Иванов оставил заметный след в истории внешней политики России XVII века. Достаточно сказать, что в этот период при его непосредственном участии был решен вопрос воссоединения русского и украинского народов. Уже одно это дало нам основание уделить его био­графии несколько страниц.

 

АФАНАСИЙ ЛАВРЕНТЬЕВИЧ ОРДИН-НАЩОКИН

 

«Никто из московских государственных дельцов XVII века не высказал столько, как он, преобразователь­ных идей и планов, которые после осуществил Петр»1, — так    характеризовал «русского    Ришелье» — Афанасия Лаврентьевича   Ордина-Нащокина — В.  О.  Ключевский. Действительно, в русской дипломатии XVII столетия это   наиболее   яркая личность, человек, воплотивший в себе все своеобразие «бунташного   века».   Деятельный государственный ум аналитика с самостоятельным взгля­дом на окружающий мир и своей программой действий сочетался в нем с неутомимостью труженика. Для своего времени он был хорошо образован: умел писать «слогательно», изучал математику, владел латинским и немецким языками; про него говорили,   что   он   «знает   немецкое дело и немецкие обычаи знает же»2. При этом, как спра­ведливо заметил австрийский дипломат Август Майерберг, встретившись   однажды   с   А.   Л.   Ординым-Нащокиным в  Ливонии,   он   «вовсе   не   глупый   подражатель   наших обычаев».

Человек широких взглядов, Афанасий Лаврентьевич писал царю о недостатках в государственных учрежде­ниях, в военном устройстве, осуждал консервативные московские порядки и нравы. Сторонник сближения с Западной Европой, он искал его в интересах России: «Какое нам дело до иноземных обычаев — их платье не по нас, а наше не по них»3. Характеризуя А. Л. Ордина-Нащокина, врач царя Алексея Самуил Коллинз пишет: «Великий политик, очень важный и мудрый государствен­ный министр и, может быть, не уступит ни одному из министров европейских»4.

Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин родился около 1607 года в семье дворянина из пригорода Пскова Опочки Лаврентия Денисовича Ордина-Нащокина, служившего по псковскому списку служилых людей. Детст­во Афанасия протекало в бурные годы борьбы с нашествием поляков и шведов на русскую землю, оставившие глубокий след в его сознании.

С ранних лет проявились у него любознательность и тяга к учению. Местный священник научил его русской грамоте, а заезжий поляк — польскому и латинскому языкам. Тогда же зародилась у него любовь к чтению, сохранившаяся в течение всей его жизни.

В 1622 году, когда Афанасию исполнилось 15 лет, отец отвез его в Псков. Здесь он был записан в псковский полк на государеву службу как сын боярский (низший чин служилого человека по отечеству) из Опочки.

В начале 30-х годов, находясь по делам в Пскове, А. Л. Ордин-Нащокин подружился с псковским дворя­нином Василием Колобовым, вскоре женился на его дочери и окончательно перебрался из Опочки в Псков. В молодой семье родились два сына — Воин и Василий. А. Л. Ордин-Нащокин был рачительным хозяином: позна­комился с иноземными купцами, продавал им хлеб, пеньку, дом его был полной чашей.

Укрепив свое материальное положение, энергичный Афанасий Лаврентьевич стал подумывать о более ши­рокой деятельности. Задача облегчалась тем, что его тесть В. Колобов был знаком с Б. М. Дубровским — товарищем начальника приказа Большой казны, «тайнейшим и начальнейшим боярином в царстве» Ф. И. Шереметевым. Прибыв в Москву в начале 40-х годов XVII в., А. Л. Ор­дин-Нащокин познакомился кроме Ф. И. Шереметева и Б. М. Дубровского, ставшего казначеем и думным дво­рянином, с начальником Посольского приказа Ф. Ф. Ли­хачевым, с печатником, влиятельным дьяком Новой чети И. И. Патрикеевым. Знал Ордин-Нащокин и другого дьяка Новой чети — Томилу Истомина, дьяка Посоль­ского приказа Григория Львова и других деятелей москов­ских приказов.

Образованный, начитанный, владевший иностранными языками, обходительный молодой дворянин заметно выделялся на фоне не только провинциального, но и московского служилого люда. Поэтому, когда он был представлен ведущим деятелям московской приказной администрации, они его охотно приняли и при первом же удобном случае не преминули использовать на диплома­тическом поприще.

На рубеже 30—40-х годов XVII в. резко обострились русско-турецкие и соответственно русско-крымские отно­шения. Но воевать с Оттоманской Портой Россия тогда не могла. Военно-дипломатическая осторожность России на юге объяснялась не только слабостью экономического потенциала страны, но и сложностью ее взаимоотношений с Речью Посполитой: старинный русский ключ — город Смоленск оставался под ее властью, с нею продолжались пограничные споры. А на Украине, потрясаемой народ­ными восстаниями, звучали призывы к борьбе с панско-католическим гнетом за воссоединение с Россией.

Постоянные конфликты с грозной Оттоманской Портой и пограничные споры с поляками породили в Москве слухи, что в Варшаве и Стамбуле могут договориться о совместных действиях против России. Надо было про­верить достоверность этих слухов, организовав глубокую разведку и сбор информации.

Для выполнения этой сложной задачи царю Михаилу рекомендовали послать в качестве наблюдателя А. Л. Ордина-Нащокина, а местом его пребывания был определен город Яссы — столица Молдавии, бывшей тогда в вас­сальной зависимости от Порты. Молдавский господарь Василе Лупу (1634—1653 гг.) благожелательно относился к единоверной России. Город Яссы был расположен на перекрестке дорог из Стамбула через Балканы на Русь, Украину и в Речь Посполитую. Мимо него не могли про­ехать православные греческие монахи, направлявшиеся в Москву и возвращавшиеся оттуда, а также русские паломники, послы из Речи Посполитой в Крым и Турцию. Находясь в Яссах, можно было, как в зеркале, увидеть весь узел политических дел Восточной Европы.

24 октября 1642 г. Афанасий Лаврентьевич выехал из Москвы с тремя помощниками, везя в подарок госпо­дарю 11 сороков и 5 пар соболей и шкуру чернобурой лисы. Ехать пришлось ночами через наводненную поль­скими жолнерами Украину, огибая большие города, так как в пределах Речи Посполитой действовал указ о задер­жании всех лиц, прибывающих из России. Господарь ра­душно принял посланца русского царя, благодарил за подарки и обещал всяческую помощь. Московскому дипло­мату были определены резиденция, питание, прислана национальная одежда. Все переговоры велено было вести через близкого к господарю И. Астафьева.

Ордин-Нащокин тщательно собирал информацию о намерениях польского и турецкого правительств и их военных приготовлениях, а также следил за событиями на границе. От его внимания не ускользали действия польских резидентов в Бахчисарае и Стамбуле. Писал он о запорожских и донских казаках, проводивших в то время довольно самостоятельную политику. Через доверенных лиц Ордин-Нащокин знал, например, о чем шел разговор на польском сейме в июне 1642 года, о противоречиях внутри польско-литовского правительства по вопросу об отношениях с Россией. Неустанное наблю­дение вел московский дипломат и за действиями крым­ских ханов и писал в Москву, что послов их, ехавших от царя, перебили литовцы, что сами они готовят свои армии для нападения на Россию.

Миссия А. Л. Ордина-Нащокина имела существенное значение и для большего сближения Молдавии с Россией: вассал Оттоманской Порты, территория которого была зажата между враждующими инаковерующими державами и периодически разорялась то татарами, то турками, молдавский господарь Василе Лупу естественно тяготел к своему северному соседу — единоверной России и «показал свое радение и совет» русскому царю. На встрече 23 декабря 1642 г. царский посланец всячески одобрял помощь Василе Лупу России.

В ответ Василе Лупу клялся в искренней любви и преданности России, обещая подробную информацию и помощь: «Где ни услышу де какое дурно к ево царскому величеству, или што де мне укажет его царское величество, и яз де готов ему, государю, головой своей служить»5.

И действительно, молдавский господарь оказывал материальную и всякую другую поддержку А. Л. Ордину-Нащокину во время его многомесячного пребывания в Яссах. Он стремился создать все условия для успеха миссии: держал его при себе как служилого человека, якобы переехавшего к нему на службу, брал с собой во время инспекционных поездок вдоль границ, помог уста­новить безопасную пересылку донесений в Москву и т. д.

Оценивая миссию А. Л. Ордина-Нащокина в плане дипломатическом, можно сказать, что она была своевре­менной и полезной: позволила выяснить обстановку на юге после «азовского сидения» казаков и подготовить почву для успеха предполагаемых посольств России в Варшаву и Стамбул.

Была она успешной и в субъективном отношении: позволила Ордину-Нащокину оценить свои возможности и способности как дипломата и на многое взглянуть как бы извне.

Уже тогда благодаря своему критическому уму А. Л. Ор­дин-Нащокин стал подмечать недостатки в организации посольской службы и акцентировать на них внимание царя: «Житье наше русское, что царя-колокола звон — што дале от колокольни отойдешь, то больши слышат».

Посланец царя проявил интерес и к молдавской эко­номике и торговле, просил прислать из Москвы для выгод­ной продажи изделия из золота и серебра пряденого.

Глубокое зондирование политической и международной обстановки на юге дало в руки правительства Михаила Федоровича чрезвычайно важные сведения и позволило, сохранив мирные отношения с соседями, правильно со­риентироваться и не сделать промахов в сложных усло­виях продолжавшейся общеевропейской Тридцатилетней войны.

В 1643 году, закончив дела в Яссах, дипломат возвра­тился в Москву, но пробыл здесь недолго. Молдавское посольство принесло Афанасию Лаврентьевичу лишь мо­ральное удовлетворение — его служебное положение не изменилось: вернувшись домой в Псков, он заполнял свой досуг заботами о хозяйстве.

Однако вскоре, уже в конце 1644 года, о нем вспомнили и поручили проверить слухи о якобы готовящемся поль­ско-датском вторжении в Россию. Как и раньше, в Мол­давии, А. Л. Ордин-Нащокин сделал ставку на помощь православных иерархов. Он установил связь с архиманд­ритом Духова монастыря в Вильно Никодимом и от него узнал, что Польша и Литва охвачены внутренними сму­тами и что правительство Владислава IV не намерено было в тот момент сводить счеты с Россией по погра­ничным вопросам. Эти сведения подтвердили и специально посланные А. Л. Ординым-Нащокиным в Литву с товарами купцы.

Афанасий Лаврентьевич сообщил успокоительные сведения и по датской проблеме: скованная борьбой со Швецией,   Дания   не   будет   ссориться   с   Россией   из-за неудавшегося  сватовства  принца  Вольдемара к царевне Ирине Михайловне, сестре царя. Однако в том же, 1644 году польские лазутчики распустили  слух о предполагаемом вторжении польско-датского войска в пограничные уезды России.   Жители   Псковского,   Островского, Опоческого и Вилейского уездов пришли в волнение, стали покидать насиженные места — начался «всполох великий» от этих «затейных  речей». А. Л.   Ордину-Нащокину в середине июня 1645 года быстро и оперативно удалось восстановить порядок   и  успокоить  жителей   пограничных   районов. Но и эти энергичные усилия не внесли изменений в служебное положение псковского дворянина: его имя не упоминается в официальных бумагах целое пятилетие. Только события во время восстания в Пскове изменили судьбу А. Л. Ордина-Нащокина. Произошло это так. В 1649 году, как уже было сказано, в Стокгольме со шведами был заключен договор о выплате денег за пере­бежчиков. В Москве решили погасить часть долга путем продажи шведам хлеба по рыночной цене. Псковские помещики, основные поставщики товарного хлеба, сов­местно с гостем Ф. Емельяновым провели спекулятивную операцию, в результате которой цены на хлеб на псков­ском рынке стремительно возросли. Псковичи — посад­ские люди, давно роптавшие на дороговизну, — были возмущены этими махинациями и 28 февраля 1650 г. взбунтовались. Они решили написать челобитную царю, а прибывшего в Псков за хлебом шведского коммерсанта Нумменса арестовали. 1 марта город бурлил и фактически вышел из повиновения воеводе Н. С. Собакину.

Противников восстания объединил находчивый А. Л. Ор­дин-Нащокин, употребивший дипломатические способ­ности на подавление восстания: посоветовал отвлечь псковичей составлением новой челобитной царю Алексею Михайловичу. Сам же Ордин-Нащокин, собрав все све­дения о восстании, 5 марта спешно выехал в столицу. 12 марта он уже рассказывал о восстании молодому царю Алексею Михайловичу, настойчиво советуя ему расколоть ряды мятежников политикой «кнута и пряника». Усердие его было замечено, и, как справедливо считает академик М. Н. Тихомиров, приезд в Москву послужил своего рода трамплином для последующей карьеры А. Л. Ордина-Нащокина6. Инцидент с подавлением псков­ского восстания показывает, что с первых шагов своей службы Ордин-Нащокин был последовательным и предан­ным сторонником крепкой абсолютной монархии.

Прошло немногим более года, и в 1652 году мы видим А. Л. Ордина-Нащокина во главе комиссии по размеже­ванию границы со Швецией. Назначение на эту должность не застало дипломата врасплох. Еще в 1642 году он участ­вовал в размежевании земель по рекам Пивже и Меузице. Тогда А. Л. Ордин-Нащокин показал себя искусным в полемике дипломатом, решительным сторонником мир­ного решения спорных вопросов, мастерски справившимся с порученным государственным делом, и гостеприимным хозяином: по русскому обычаю он устроил прием для швед­ских делегатов в своей печорской деревне, подчеркнув этим, что русские люди умеют дорожить спокойствием на своих рубежах. Работа межевых комиссий в 1652 году была осложнена проблемой выплаты денежной компен­сации за перебежчиков из-за шведского рубежа в Россию. Лишь в октябре, несмотря на сопротивление помещиков и той и другой стороны, А. Л. Ордину-Нащокину удалось обменять на обе стороны 100 семей, а в ноябре шведам были переданы 607 человек и приняты от них 462. Что же касается уточнения границ по рекам Пивже и Меузице, то, как и в прошлый раз, А. Л. Ордин-Нащокин обратился за помощью к крестьянам, хорошо знавшим межевые знаки, и вновь подтвердил права России. Все же добиться окончательного разрешения пограничных споров ему не удалось.

Так закончился начальный период дипломатической службы псковского дворянина. Работа в межевых комис­сиях и молдавское посольство были прекрасной школой, в которой формировались его незаурядный талант и харак­терные черты «нащркинского» стиля в дипломатии: безо­говорочно и твердо отстаивать интересы своей Родины, связывать внутренние проблемы страны с ее внешней политикой и проявлять смелость, «не боясь опалы», при решении назревших вопросов.

Участие в войнах против Речи Посполитой и Швеции — этап в служебной биографии А. Л. Ордина-Нащокина. В сентябре 1654 года он уговаривал жителей захваченного поляками Витебска принести присягу царю и сдать город без боя, а через месяц.вместе с отрядом псковского воеводы И. И. Салтыкова штурмовал города по среднему течению Западной Двины. В конце года Афанасий Лаврентьевич — воевода Друи, небольшого города Полоцкого воеводства, вплотную примыкавшего к шведским владениям в При­балтике.

Чтобы закрепить военные успехи на северном участке русско-польского фронта и создать здесь стратегический плацдарм на случай борьбы за Балтийское побережье, друйский воевода в том же году предложил царю Алексею овладеть Латгалией и занять ее главный город Динабург (Даугавпилс). Предложение было принято правительством, и А. Л. Ордин-Нащокин в феврале 1655 года выехал в Резицу (Резекне), куда должно было подойти подкрепление из Пскова.

Дабы не нарушить неустойчивого мира со шведами, напуганными успехами русского оружия, воевода уведомил губернатора Риги о предполагаемом походе в Южную Ливонию и заверил, что границы шведских владений не будут нарушены. А сам с отрядом в 700 человек 10 апреля осадил Динабург.

Но взять Динабург не удалось: для штурма города своих сил у воеводы было явно недостаточно, а резервы из Пскова не поспели — чванливый боярин Салтыков посчитал унизительным помогать безродному псковскому дворянину. В мае 1655 года к осажденному Динабургу по­дошел полк литовского шляхтича С. Комаровского в 4 тыс. штыков, и А. Л. Ордину-Нащокину с боями пришлось отходить назад к Резице. Чуть позже с согласия литовских магнатов Радзивиллов в Динабург вошли шведские войска.

Летом 1655 года русская армия стремительно наступала по всему русско-польскому фронту. В Литве были заняты города Вильно, Ковно, Гродно. Войска воеводы С. Урусова, в составе которых находился отряд друйского воеводы, дошли до Бреста и преградили здесь путь шведским полкам.

Успехи русского оружия в войне с Речью Посполитой напугали Швецию: Россия вплотную подходила к берегам Балтийского моря, угрожала ее прибалтийским провинциям и ставила под сомнение идею полного господства шведов на Балтике. Правительство Карла X, сговорясь с рядом польских и литовских магнатов, решило напасть на ослаб­ленную Речь Посполитую, захватить ее земли, отобрать у России все, что она приобрела в ходе войны, и поставить заслон на ее пути к морю.

В январе 1656 года русское правительство после долгих размышлений приняло решение искать пути примирения с Речью Посполитой и готовить войну со Швецией.

По распоряжению царя А. Л. Ордин-Нащокин еще в сентябре 1655 года возвратился из похода на Брест в Друю и разгромил поставленные по Западной Двине после захвата Динабурга шведские заставы. Он укрепил гарнизоны Друи и Дриссы, привлек на царскую службу часть литовской шляхты и содействовал возрождению хозяйственной дея­тельности края. Одновременно он вел энергичную переписку с курляндским герцогом Яковом и рижским генерал-губер­натором Делагарди, первому предлагая верно служить России, а от второго требуя отвести войска из района Друи.

Накануне вступления русской армии в Прибалтику А. Л. Ордин-Нащокин организовал детальную разведку шведских сил, составил описание состояния дорог и укреп­лений и даже рекомендовал царю удобный маршрут дви­жения на Ригу.

Но сам друйский воевода в этом походе не участвовал: за несколько дней до выступления армии в поход он по распоряжению царя отправился к герцогу Якову в Митаву, (Елгава), чтобы передать ему послание Алексея Михай­ловича, гарантировавшее неприкосновенность территории и населения Курляндии. Русский посол просил герцога и его канцлера помочь русским войскам продовольствием и обеспечить безопасность русской армии со стороны Кур­ляндии. Курляндский канцлер Фолькерзам обещал сделать все, чтобы привлечь рижан на сторону России. Посольство А. Л. Ордина-Нащокина в Митаву закончилось более чем успешно: он договорился с герцогом о дружественном союзе и получил от него заверение всячески помогать Рос­сии в приобретении Риги.

Попутно посол решал и другие вопросы. Он собрал ценные сведения о концентрации шведских войск в Риге, о состоянии ее обороны, на свой страх и риск провел полезные для России переговоры с оказавшимся в Митаве послом Бранденбурга Эйленбургом для выяснения истинной позиции курфюрста — в тот момент союзника Швеции. В ходе переговоров выяснились лояльная позиция кур­фюрста к России и его негативное отношение к агрессивным планам шведского короля.

9 августа в русском стане на Западной Двине А. Л. Ордин-Нащокин лично докладывал царю о результатах своей поездки в Курляндию и изложил свой план захвата Риги: армию форсированным маршем бросить к стенам крепости, отряд Ордина направить к устью Двины, чтобы взять мор­ские ворота города — Дюнамюнде (Шанцы).

Алексей Михайлович решил последовать совету Орди­на-Нащокина. Однако осуществить этот дерзкий план не удалось: шведские корабли упредили рейс к Дюнамюнде сухопутного кавалерийского отряда Ордина-Нащокина и вошли в устье Двины. А царь после безуспешной двух­месячной осады балтийской твердыни в первых числах октября отвел свои войска обратно вверх по Западной Двине.

При отводе войск А. Л. Ордин-Нащокин следовал со своим полком сначала по левому берегу с курляндской стороны, а затем совершил контрудар в сторону Риги, чтобы не дать шведам захватить русские суда, засевшие на мели. Эти меры обеспечили отход русских войск в строгом порядке и почти без потерь. Алексей Михайлович после неудачи под Ригой покинул ставку и возвратился в Москву.

Указом от 12 октября 1656 г. А. Л. Ордин-Нащокин, которого царь теперь хорошо знал и высоко ценил за распорядительность, был назначен воеводой Кокнесе (Царевичев-Дмитриев-города). В его ведение вскоре были пере­даны все города Прибалтики, занятые русскими войсками. В течение пяти лет А. Л. Ордин-Нащокин жил в Кокне­се, где был воеводой вплоть до 1661 года. Отсюда он вни­мательно изучал экономическую и политическую жизнь сопредельных стран, их административные порядки, по­знакомился с ведущими отраслями экономики прибалтий­ских городов, что дало ему пищу для размышлений и вы­работки своей программы преобразований.

Воевода много и плодотворно работал для прибалтий­ской земли и оставил заметный след в жизни латышского народа как умелый администратор, чутко относившийся к нуждам местного населения. Он многое сделал для того, чтобы на землях Ливонии обращение с крестьянами и го­рожанами со стороны русских войск было гуманным и справедливым, содействовал восстановлению экономики городов и налаживанию сельского хозяйства. Это вскоре дало свои результаты: Ливония с 1658 года стала снабжать хлебом не только свое население и расположенные на ее территории войска, но и пограничные русские районы, опустошенные врагом.

Первостепенной заботой воеводы Царевичев-Дмитриева-города было повышение боеспособности воинских сил и всемерное стратегическое укрепление всего подведомствен­ного ему района. В первую очередь он занялся экипировкой гарнизонов и полков нового строя.

В переписке с царем А. Л. Ордин-Нащокин изложил стройную программу перестройки системы комплектования и управления армией. Вместо ополчения дворян, прибывав­ших в армию по мере надобности со своей экипировкой и своими людьми, показавшего несостоятельность в воен­ных условиях, он предложил расширить «строительство» новых солдатских и рейтарских полков путем набора так называемых даточных людей, призываемых на службу из низших слоев населения и зачисляемых на «государево жалованье». Для них он считал целесообразным устано­вить определенный срок службы, а дворянам и казакам категорически запретить самовольные отлучки из армии. Существенную роль отводил воевода комплектованию и обучению стрелецкого войска. И наконец, советовал царю не отказываться от приглашения в русскую армию наемни­ков из числа крестьян-латышей, справедливо полагая, что это ослабит армию противника, комплектовавшуюся в зна­чительной мере за их счет.

С точки зрения А. Л. Ордина-Нащокина, управление армией в России было поставлено совершенно неудовлетво­рительно. Излишняя централизация при отсутствии быст­рой связи осложняла действия воевод, сковывала их ини­циативу и вела к затягиванию боев, а то и к поражению. Так, А. Л. Ордин-Нащокин считал, что руководить боевыми действиями на территории Лифляндии должны воеводы Пскова. Ссылка на Псков — не проявление местного патриотизма, а глубокое убеждение в том, что этот город, расположенный в непосредственной близости к шведской границе, должен играть в военном отношении гораздо большую роль, чем, например, Новгород.

Политика А. Л. Ордииа-Нащокина в занятой части При­балтики имела- глубокий экономический смысл и тонкий политический расчет. Он стремился утвердить среди латы­шей добрые отношения к России, считая, что плохой мир лучше доброй ссоры. Для этого он возвращал населению несправедливо изъятое имущество, в городах сохранял городское самоуправление в виде магдебургского права, по которому решение всех городских вопросов предоставля­лось местной выборной верхушке из среды горожан.

Всемерная поддержка горожан, в основном торговцев и ремесленников, входила в экономическую программу воеводы Царевичев-Дмитриева-города. Он, будучи провод­ником идей меркантилизма, считал, что государству нужен активный торговый баланс, то есть превышение доходов над расходами во внешней торговле. Добиваясь этого, Ор­дин-Нащокин содействовал экспорту поташа, древесины и продуктов переработки леса. Ему же царь поручил по­строить в городе денежный двор и наладить выпуск мед­ных денег.

Но сколь ни энергичны и целесообразны были действия А. Л. Ордина-Нащокина как воеводы и администратора, все же большую часть времени он отдавал делам диплома­тическим. Оно и понятно: ведущие европейские державы с тревогой следили за развитием событий в Восточной Европе — за вторжением шведов в Речь Посполитую и попыткой России прорвать блокаду Балтийского моря. Дипломаты Англии и Франции прилагали энергичные усилия, чтобы примирить Швецию с Россией и Речью Посполитой. Одним из них был посланный Кромвелем Ричард Бредшоу. Прибыв в Ригу, он потребовал от А. Л. Ордина-Нащокина, находившегося в Кокнесе, про­пустить его в Москву. Афанасий Лаврентьевич поспешил изложить царю свои соображения на сей счет. Он писал, что англичане будут пытаться вернуть себе торговые при­вилегии, полученные еще в XVI веке и отобранные у них в 1649 году, что они намерены вести переговоры с целью остановить продвижение русских войск в Лифляндии и тем помочь шведам. Подобные же соображения высказал и находившийся в Дании русский посол Д. Мышецкий.

Трезво оценив эти сообщения, царь распорядился не пускать англичан в глубь России. Близ Смоленска они были остановлены и под предлогом опасности заражения чумой отправлены в Мемель (Клайпеду). Такую же неудачу потер­пела и миссия француза Якова Деминьера. Россия не допустила англо-французского вмешательства в русско-шведские отношения.

Очутившись в трудном положении летом 1657 года, шведы настойчиво искали примирения с Россией, пытаясь одновременно ударить ей в спину кривой саблей турец­кого султана: Карл X предложил Мухаммеду IV объеди­ниться против России. Царь Алексей колебался. Боярская дума еще в феврале 1657 года приняла решение возоб­новить переговоры с королем Швеции, а воевода Царевичев-Дмитриева-города через приказ Тайных дел — личную кан­целярию царя — засыпал его письмами, убеждая не делать этого. Ордин-Нащокин считал, что сложилась благоприят­ная обстановка для похода на Ригу: Карл X завяз в Поль­ше, гарнизон Риги ослаб, а курляндский герцог Яков и литовский гетман Гонсевский обещали царю поддержку.

На основании этих писем некоторые исследователи представляют А. Л. Ордина-Нащокина как одержимого, доходившего порой до безрассудства сторонника непремен­ной войны со Швецией. В действительности же его про­грамма внешней политики России менее всего походила на застывшую догму. Он справедливо полагал, что в ситу­ации, когда России угрожали на севере Швеция, на юге — Турция и Крымское ханство, единственным вероятным союзником России может быть лишь славянская страна, равным образом страдавшая от тех же противников, — Речь Посполитая.

Так же Ордин-Нащокин думал и в 1657 году, когда ему казался таким близким успешный исход борьбы за Балти­ку. Победа России открыла бы сдерживаемые шведами шлюзы для широкой торговли и духовного общения Рос­сии с развитыми европейскими странами. Поэтому, стоя у ворот Риги, он так настойчиво пытался преодолеть со­противление придворных группировок, упрямо стремив­шихся к войне с Речью Посполитой.

Ордин-Нащокин трезво оценил трудности Швеции: создание антишведской лиги, истощение финансов и подрыв экономики державы, воевавшей непрерывно почти 40 лет, военные  неудачи  в  Речи  Посполитой — и  настаивал  на активных действиях русских войск для овладения Ригой. Он считал достаточным послать из  России  10-тысячное войско и воспользоваться помощью Курляндии. Но про­тивники взглядов Ордина-Нащокина одержали верх.

По мере восхождения худородного дворянина по слу­жебной лестнице росла ненависть к нему со стороны боярской аристократии и приказных дьяков.

Царь, однако, не забыл деятельного администратора и дипломата. В апреле 1658 года А. Л. Ордин-Нащокин был пожалован в думные дворяне. В царской грамоте отмечалось, что придворный чин дан ему за то, что «ты о наших великого государя делех радеешь мужественно и храбро, и до ратных людей ласков, а ворам не спускаешь и против свейского короля славных городов стоишь с на­шими людьми смелым сердцем»7.

Пожалование в думные дворяне не было делом случая. В международном положении России и в ее внешней поли­тике на рубеже  1657—1658 годов наметились серьезные изменения: после смерти Б. Хмельницкого его преемник гетман И. Выговский, противник России, перешел на сторо­ну польского короля; польский сейм отверг кандидатуру царя на польский престол. А в Москве на царя оказывала сильное давление антипольская группа бояр. Больше того, царская казна  за годы  войны  опустела,  войска устали, флота не было, не хватало и реальных сил, чтобы довести до победного конца войну со Швецией. Все это привело к необходимости начать переговоры со шведами о при­мирении.

В 1657 году шведская сторона через М. Делагарди настойчиво добивалась прекращения войны. Русское прави­тельство, трезво оценив обстановку на Украине и приняв во внимание враждебные шаги Речи Посполитой, приняло предложение  заключить мирный договор.  Был объявлен состав русского посольства на переговорах. В него вошли боярин князь И. С. Прозоровский, думный дворянин А. Л. Ордин-Нащокин, стольник И. А. Прончищев и дьяки С. Дохтуров и Е. Юрьев. Алексей Михайлович уполномочил лифляндского воеводу (такой титул носил теперь А. Л. Ор­дин-Нащокин)   вести  секретные переговоры со  шведами и «всеми мерами», вплоть до выплаты денежной компенса­ции, добиваться уступки корабельных пристаней на Неве в  Канцах (Ниеншанц) и Орешке, Кокнесе на Двине и Ругодиве.

Переговоры, открывшиеся в деревне Валиесар (между Нарвой и Сыренском) 17 ноября 1658 г., протекали очень бурно. Шведы требовали восстановить в полной мере усло­вия Столбовского договора 1617 года и выплатить денежную компенсацию за перебежчиков. А русская делегация стре­милась закрепить завоеванное в Прибалтике и настаивала на свободе торговли для русских купцов. А. Л. Ордин-Нащо­кин на тайной встрече со шведами говорил об уступке Рос­сии за выплату крупной суммы Нарвы, Риги и Ревеля. В крайнем случае он предлагал иметь в Риге шведского и русского губернаторов, чтобы на месте решать торговые споры.

Острыми были дискуссии о судьбе Курляндии. Русская делегация настаивала на возвращении в Митаву плененного шведами герцога Якова с семьей и выводе из Курляндии шведских войск.

Лифляндский воевода твердо вел дипломатическую дуэль в Валиесаре и добился крупного успеха, в известной мере неожиданного для правительства. По договору о пе­ремирии от 20 декабря 1658 г. за Россией на три года закреплялись все земли Лифляндии, занятые русскими войсками, с городами Кокнесе, Юрьев, Мариенбург, Анзль, Сыренск, Ям-на-Нарове, побережье Чудского озера, а так­же города, взятые у Речи Посполитой: Динабург, Резица, Лютин, Мариенгауз с их уездами. Россия вновь овладела гаванями на Двине и Нарове и небольшим участком Фин­ского залива, то есть фактически получила доступ к Бал­тийскому морю.

Удалось прекратить оккупацию Курляндии шведами. Герцог Яков был освобожден и возвратился на родину. Был решен и вопрос о перебежчиках: всем русским людям и карелам, оказавшимся после Столбовского мира на шведской территорий, разрешалось по их желанию воз­вратиться в Россию.

Царь высоко оценил труды русской посольской делега­ции в целом и А. Л. Ордина-Нащокина в частности. На­значив его главой посольской делегации, Алексей Михай­лович потребовал от лифляндского воеводы любой ценой превратить перемирие в «Вечный мир», сохранить за Россией выход к морю и попытаться склонить шведов к союзу против Речи Посполитой, возобновившей войну на Украине и в Белоруссии.

С огромным рвением великий посол взялся за выполнение наказа царя, но успеха не достиг. Два года шли бес­плодные переговоры между А. Л. Ординым-Нащокиным и шведским генералом Бент-Горном сперва на Двине, в Томсдорфе, а затем в Эстляндии, в Святогорской дерев­не. Русская делегация добивалась заключения «Вечного мира» с сохранением всего приобретенного, а шведские комиссары требовали восстановления предвоенных границ. Объективные и субъективные факторы были на стороне Швеции. Во-первых, польско-шведская война шла на убыль. Франция и Англия прилагали все усилия, чтобы примирить Швецию с Речью Посполитой и Данией, и до­бились желаемого. В мае 1660 года в Оливе был заключен между ними мирный договор, развязавший Речи Посполи­той руки для войны на востоке. Согласно статье пятой договора, текст которого А. Л. Ордин-Нащокин спешно переслал в Москву, все земли, приобретенные Россией в этой войне, должны были вновь отойти к Швеции и Речи Посполитой.

Во-вторых, на Украине события приняли грозный для Москвы оборот: в 1659 году под Конотопом казаки Выгов-ского вместе с татарами нанесли поражение войску А. Н. Трубецкого; потеряв несколько тысяч человек, вое­вода едва спасся за крепостными стенами. А в следующем году под Чудновом попала в окружение и была почти целиком пленена 10-тысячная армия В. Б. Шереметева. Бездарный полководец И. А. Хованский, которого царь на­зывал «тараруем» (дураком), терпел одно поражение за другим в Белоруссии. Утомленное налогами и разоряемое медными деньгами население России роптало.

В результате послы подписали со шведами Кардисский договор (1661 г.), который целиком восстанавливал тяже­лые условия Столбовского мира.

Длительные, сложные, но неудачные переговоры со Швецией многому научили дипломата. Им был сделан один очень важный вывод, который лег в основу всей его дальнейшей деятельности: без заключения мира с Речью Посполитой нельзя победить Швецию, поэтому «надобно поскорее промышлять о мире с польским королем.., пото­му что... уже время дать покой»8. Достичь этого можно, предложив полякам «союз нерозорванный» для борьбы против общих врагов и компромисс по территориальному вопросу.

Это был новый, выстраданный дипломатом стратегиче­ский ход, призванный, по его мнению, разрубить узел русско-польских противоречий.

Новые принципы примирения с Речью Посполитой не сразу были признаны в Москве. В июле 1661 года по усло­виям Кардисского мира Ордин-Нащокин сдал шведам Ца-ревичев-Дмитриев-город, предварительно вывезя оттуда оружие и боеприпасы. А осенью того же года как полко­вой воевода А. Л. Ордин-Нащокин выступил из Динабурга на соединение с И. А, Хованским. Объединенный отряд русского войска вступил в пределы Литвы, но в боях с противником из-за нераспорядительности И. А. Хован­ского под деревней Кушликовы Горы потерпел поражение и отошел к Полоцку. Отсюда Афанасий Лаврентьевич вновь обратился к царю с предложением начать серьезные переговоры с Речью Посполитой и просил выслушать его доклад по этому вопросу.

В январе 1662 года думный дворянин был принят царем в Кремле, в передней царского дворца, и включен в состав посольства Н. И. Одоевского, стоявшего под Смоленском в ожидании приезда польских комиссаров. Но бесперспек­тивность этого стояния толкнула думного дворянина на новый шаг: он обратился к царю с предложением послать его в Речь Посполитую во главе специальной миссии для секретных переговоров с королем и сенаторами, о чем в принципе договорились на январской встрече в Кремле. Н. И. Одоевский пришел в бешенство, узнав об этой идее. Но остановить специальную миссию А. Л. Ордина-Нащокина боярин не смог.

Глубокой осенью того же года в Москве было созвано специальное совещание ближних бояр Я. Черкасского, И. Милославского, П. Салтыкова, Л. Стрешнева, Ю. Долго­рукого, окольничих Б. Хитрово, Ф. Ртищева, думного дво­рянина А. Ордина-Нащокина и думного дьяка Л. Лопухина, с тем чтобы обсудить вопрос об условиях мира с Речью Посполитой. Ближняя дума предписала своим послам до­биваться «Вечного мира», справедливо полагая, что сам факт переговоров может в известной мере ослабить рус­ско-польскую борьбу, а успешное окончание их сделает объединенные силы государств устрашающими для врагов.

Но единодушие Ближней думы об основной цели по­сольства не исключало заметных расхождений в путях и методах достижения мира. Некоторые бояре словно забыли горькие уроки прошлого и предложили послам настаивать на избрании царя королем Речи Посполитой. А. Л. Ордин-Нащокин выступил решительным противником борьбы России за польскую королевскую корону. После­довательный сторонник суверенитета славянской соседки, он доказывал членам Ближней думы, что стремление царя получить польский престол будет способствовать антирус­ской пропаганде в Литве и Польше, усилит позиции поль­ской дипломатии  на  международной  арене  и  осложнит положение России, так как заденет политические интересы Австрии, Франции, Швеции, Крыма и Турции. Не борьба за польский престол, считал думный дворянин, а идея «со­юза и любви» приведет к миру, сблизит Россию и Речь Посполитую, наведет страх на султана, потому что Молда­вия и Валахия — христианские страны — «отложатся» от Турции и сблизятся с Россией и Речью Посполитой. Эти соображения дипломата были учтены: в наказе не упоми­налось о польской короне.

А. Л. Ордин-Нащокин был командирован в Речь Поспо­литую как полномочный посол. Ему было поручено вести переговоры с польским правительством по всем спорным вопросам и утверждать любые договоры, если они окажут­ся выгодными для России. Только в том случае, если послу не удастся добиться удовлетворительного решения вопро­са, ему рекомендовалось отложить переговоры до съезда великих послов.

В Москве понимали, что самую острую дискуссию на переговорах вызовет вопрос о границах. В связи с этим послу поручалось предложить на первой же встрече «гра­ницы учинить по Днепр и Двину». В случае отказа поляков мириться на этих условиях А. Л. Ордин-Нащокин имел право уступить Двину с городами, «а говорить о старых городех, о Смоленске с товарыщи, да черкас (Украину. — Авт.) поделить»9.

Но и это не было окончательным решением Боярской думы по территориальному вопросу.   19 октября  1662 г. думный дворянин получил из приказа Тайных дел особую инструкцию о крайних пределах уступок при заключении мира, которая обязывала посла, если польские комиссары не согласятся с предложением России о разделе Украины по Днепру и станут угрожать объединением сил с тата­рами, «от своего имени... говорить с клятвою, что им и другая сторона   (Левобережная  Украина. — Авт.)» будет отдана на будущем съезде великих послов. Но при этом поляки должны были дать клятву,  что  они  об уступке Украины нигде не будут рассказывать, а сам Ордин-Нащо­кин не должен был давать письменное обязательство. Этот наказ свидетельствует о том,  что идея уступки Левобе­режной Украины исходила не от А. Л. Ордина-Нащокина, которому это  приписывали, а была рекомендована ему русским правительством в тяжелой военно-политической обстановке конца 1662 года.

В наказе также обстоятельно была разработана проб­лема взаимоотношений с крымским ханом. А. Л. Ордин-Нащокин должен был обрисовать возросшую турецко-татарскую опасность как для России, так и для Речи Пос­политой, настоять на разрыве польско-крымского союза и добиться согласия Яна Казимира на союз против Турции и Крыма.

В конце 1662 года А. Л. Ордин-Нащокин вместе с дьяком Г. Богдановым выехал в Польшу. 5 декабря, будучи в Динабурге, он узнал о трагической гибели литов­ского гетмана В. Гонсевского, что, разумеется, осложнило, но не остановило посольства. Русский дипломат обратился к польским конфедератам с просьбой пропустить его к королю во Львов. Получив разрешение на проезд, в марте 1663 года посол прибыл ко двору короля, хотя Ян Кази­мир просил задержать его в Гродно или Бресте до ликви­дации очередного восстания шляхты.

Приезд А. Л. Ордина-Нащокина вызвал бурную реак­цию правящих кругов Речи Посполитой. Часть сенаторов заявила королю протест, отказалась встречаться с русским послом и настаивала на продолжении войны с Россией. Король, однако, заручившись поддержкой сената, назначил новый состав посольской делегации. В числе комиссаров, с которыми московской делегации предстояло вести пере­говоры, были видные представители феодальной знати Речи Посполитой: канцлер К. Пац, С. Потоцкий, М. Радзи-вилл и другие делегаты.

Переговоры начались 19 марта и пошли было по старо­му руслу. Послы начали спорить о титулах царя и короля, своих полномочиях, верительных грамотах и других формально-правовых вопросах. Но вскоре характер пере­говоров изменился. А. Л. Ордин-Нащокин предложил заключить русско-польский союз и объединить силы про­тив Турции и Швеции — общих врагов славянских на­родов.

В беседе с канцлером К. Пацем 1 апреля 1663 г. рус­ский дипломат подробно изложил план союза и указал на те многочисленные выгоды, которые получит страна от сближения с Россией. Формальным завершением этой беседы явилось вручение К. Пацу 5 апреля условий согла­шения, написанного по-польски.

В проекте соглашения, как и в беседе, посол под­черкивал, что предварительным условием должно стать утверждение за Россией Смоленска и северских городов. При этом он подчеркнул, что, хотя упомянутые земли находятся в данное время в руках России, за них полякам будут уступлены другие города, занятые русскими войска­ми в ходе войны.

А. Л. Ордин-Нащокин отдавал себе отчет в том, что заключение русско-польского союза будет тяжелым уда­ром для Швеции, вынудившей Речь Посполитую и Россию подписать невыгодные для них польско-шведский  Оливский  и  русско-шведский  Кардисский договоры.  Русский посол убеждал К. Паца, что Швеция всегда стремилась поссорить соседние славянские страны, выгодно используя противоречия между ними, и что с этой целью она уступа­ла Южную Ливонию поочередно то России, то Речи Посполитой.   В   новых  условиях   Швеция  вынуждена   будет изменить свою политику, а размещение союзных войск по Двине на границе шведской Лифляндии, по мысли дип­ломата, будет сдерживать агрессию шведов и способство­вать мирному урегулированию конфликтов.

При   обсуждении   всех   аспектов   союза,   естественно, уделялось большое внимание проблеме борьбы с Турцией. Русский   посол   указал   литовскому   канцлеру,   а   через него — правительству    Речи    Посполитой    на    растущую опасность со стороны  Оттоманской  Порты и  обосновал настоятельную необходимость союза славянских стран для борьбы с ней. Союз с Россией, говорил посол, избавит Речь Посполитую от угрозы турецкого вторжения и соз­даст условия для мирной жизни.  Он страстно убеждал поляков, что союз и дружба России и Речи Посполитой откроют новую страницу в их взаимоотношениях с южно­славянскими странами и серьезно подорвут позиции Тур­ции на Балканском полуострове. При этом он имел в виду такой прецедент, как договор 1656 года о переходе Молда­вии в подданство России. По мнению русского дипломата, союз двух стран поможет Австрии в ее борьбе с Турцией, что    несомненно    будет    способствовать   присоединению Австрии к союзу.

Что касается польско-крымских отношений, то и они, по мысли Ордина-Нащокина, должны были измениться в пользу Речи Посполитой. Заключение союза с Россией будет выгодно Речи Посполитой еще и потому, что таким образом она обезопасит свои границы с Бранденбургом, который в последние годы решительно потеснил Речь Пос­политую на северо-западе. Представитель России доказы­вал, что совместными усилиями можно сдержать агрессивные домогательства  императора Фридриха-Вильгельма  и заставить его искать дружбы со славянскими странами.

Создание русско-польского союза также позволило бы речи Посполитой решить весьма сложные внутригосудар­ственные проблемы и в том числе с помощью русского займа ликвидировать недовольство в армии и стране.

Несмотря на очевидную умеренность и обоюдную вы­году русских предложений, ответ правительства Яна Кази­мира, врученный послу 20 апреля 1663 г., был отрица­тельным. Польские комиссары упрямо настаивали на вос­становлении границ по Поляновскому договору 1634 года, по которому за Речью Посполитой закреплялись Смо­ленск, Киев и Левобережье, и требовали денежной компен­сации в несколько миллионов рублей за причиненные вой­ной убытки. В грубой форме были отклонены предложения русской стороны о совместной борьбе против общих вра­гов. Проявляя удивительную политическую близорукость, польские послы упорно твердили, что их не надо пугать турками и татарами, с которыми у них есть договоры о дружбе и союзе, что Россия сама должна опасаться набегов татар — «вечных вашего государства неприятелей».

Декларация, составленная К. Пацем и одобренная се­натом, заканчивалась открытой угрозой объединить силы королевства с силами соседей для совместного удара про­тив Москвы, если она откажется восстановить границы Поляновского мира. Польские магнаты готовились к про­должению войны с Россией в союзе с крымским ханом и отвергли идею союза и компромисса, изложенную А. Л. Ординым-Нащокиным.

И все же переговоры во Львове не прошли бесследно. Ордину-Нащокину удалось получить обещание короля и сенаторов направить в Москву комиссаров для перегово­ров о мире и в какой-то мере наметить решение вопроса о границах по Днепру.

Вместе с тем в ходе переговоров был обозначен новый подход к решению русско-польских противоречий, постав­лена и глубоко обоснована идея союза между Россией и Речью Посполитой. В прагматическом плане переговоры дали возможность увидеть притязания сторон и опреде­лить границы возможных уступок друг другу. Поэтому переговоры 1663 года — важный этап в дипломатической подготовке Андрусовского соглашения 1667 года.

Неудача переговоров во Львове и последовавшее вскоре вторжение польской армии на Украину не поколебали ре­шимости России добиться сближения с Речью Посполитой.

Продолжая вести против ее армии успешные боевые дей­ствия, русское правительство одновременно приняло меры, чтобы прекратить бои и установить мир. Двукратная поездка русского гонца К. Пущина в лагерь польского короля на рубеже 1663—1664 годов, внимательное отно­шение в Москве к королевскому агенту С. Венславскому, прибывшему с грамотами Яна Казимира, свидетельствова­ли о миролюбивом настроении русского правительства.

А. Л. Ордин-Нащокин принимал живое участие в под­готовке условий для возобновления русско-польских пере­говоров. Он присутствовал на первых встречах с С. Венславским, сообщившим о желании короля возобновить переговоры.

В марте 1664 года думный дворянин по приказу царя выехал под Новгород-Северский, куда, как уверял С. Вен-славский, польский король предполагал направить своих комиссаров. Ордин-Нащокин должен был договориться о времени и месте переговоров и заключить предварительное соглашение о безопасности великих послов.

Перед выездом из Москвы А. Л. Ордин-Нащокин, про­должая спор со своими политическими противниками, представил царю доклад «О миру Великой России с Польшей», в котором нарисовал заманчивую картину буду­щего мира между Россией и Речью Посполитой и раскрыл одновременно преимущества союза между ними. Думный дворянин страстно доказывал царю, что только «Вечный мир», подкрепленный союзом, может прекратить длитель­ные споры и кровопролитные войны между обеими страна­ми, что вслед за миром начнут возрождаться разоренные земли и оживится торговля, что мир и союз с Речью Пос­политой дадут возможность России сохранить за собой то население, которое было переброшено во время войны из Белоруссии и Литвы в восточные районы.

А, Л. Ордин-Нащокин писал, что Швеция и Крым, опа­саясь русско-польского союза, умышленно ссорят соседей между собой и толкают их к войне друг с другом. Заклю­чение же союзного договора с Речью Посполитой прекра­тит интриги врагов, укрепит позиции России на Балканах, усилит освободительную борьбу Молдавии и Валахии и приведет в конце концов к объединению этих стран со славянскими странами, и прежде всего с Россией.

Ордин-Нащокин изложил свое мнение о сторонниках борьбы за польский королевский престол для представителя русской династии. Он убеждал царя, что в этом предложе­нии скрывается много дипломатической хитрости. Думный дворянин справедливо заметил, что разговоры об избрании царя польским королем нужны панам для того, чтобы до­биться от России выгодного мира и территориальных усту­пок, и считал, что только в случае заключения союза можно будет ставить вопрос об унии.

Передав свой доклад царю, А. Л. Ордин-Нащокин вы­ехал из Москвы для организации встречи великих послов. Весной 1664 года из Брянска, где он остановился, в Москву от него стали поступать сведения о тяжелом поло­жении отходившей с боями польской армии, об огромных потерях королевской конницы, об успешных действиях русских воевод. Однако свою основную задачу дипломату выполнить не удалось, так как правительство Яна Казими­ра вопреки договоренности отказалось направить на пере­говоры своих дипломатических представителей.

Пробыв несколько недель под Брянском, А. Л. Ордин-Нащокин вынужден был переехать в Смоленск. Здесь, в деревне Шейново, он встретился с польским представите­лем П. Бростовским и после непродолжительных перегово­ров заключил 16 апреля 1664 г. соглашение о гарантиях безопасности великих послов, встречи которых были на­значены на май того же года в Дуровичах. Пока в Москве составляли инструкцию очередному посольству Н. И. Одо­евского и Ю. А. Долгорукого, А. Л. Ордин-Нащокин оста­вался в Смоленске и собирал сведения о событиях на границе и в Речи Посполитой.

Известие о составе русского посольства, куда вошли политические противники Ордина-Нащокина и где ему от­водилась третьестепенная роль, а также уклончивый ответ царя на его предложение о союзе осложнили положение дипломата. В июльском письме в Москву он жаловался царю, что к его предложениям русско-польского союза бояре Н. И. Одоевский и Ю. А. Долгорукий совершенно не прислушиваются, хотя, по его убеждению, это единст­венный путь вывести переговоры из тупика, в котором они оказались. Учитывая создавшуюся обстановку, думный дворянин считал своевременной и полезной военную де­монстрацию на фронте, а также предлагал сохранить за литовской шляхтой владения на Смоленщине и Северщине, обещать польскому войску и сенаторам крупную сумму и подкупить П. Бростовского, который пользовался дове­рием в Литве.

Через некоторое время А. Л. Ордин-Нащокин был выз­ван в Москву для доклада о ходе переговоров. Из Москвы он привез приказ об отстранении Ю. А. Долгорукого от участия в переговорах и о его назначении на пост главно­командующего русской армией. Одновременно царь согла­сился на значительное расширение посольских полномо­чий думного дворянина: ему было поручено склонять польских комиссаров к миру обещанием денежных выплат и крупных подарков и разрешено поставить на обсуждение вопрос о военно-политическом союзе между Россией и Речью Посполитой.

Отстранение Ю. А. Долгорукого от участия в перегово­рах и расширение прав А. Л. Ордина-Нащокина свидетель­ствовали о новых неудачах московских сторонников жест­кой политики в отношении Речи Посполитой и о согласии царя с предложениями думного дворянина. Однако некото­рое изменение взглядов русского правительства не содей­ствовало успеху переговоров в Дуровичах, как и настой­чивые старания самого А. Л. Ордина-Нащокина увлечь польских делегатов перспективой выгодного для обеих сторон союза против Крыма и Турции.

Убедившись в бесплодности переговоров, русское пра­вительство согласилось с предложением Речи Посполи­той отложить встречу послов до лета 1665 года. По рас­поряжению царя весь состав посольства был отозван в Москву.

Возвращение А. Л. Ордина-Нащокина в столицу совпа­ло с судом над опальным патриархом Никоном, стремив­шимся поставить свою власть наравне с царской, и его сторонником боярином Н. И. Зюзиным, к которому с сочувствием относился думный дворянин. Это бросило тень на Ордина-Нащокина, хотя прямого его участия в пособничестве патриарху Никону никто не доказал. Все же он вынужден был 24 декабря 1664 г. просить у царя прощение. Только доверие царя Алексея, а также беско­рыстие и честность Афанасия Лаврентьевича спасли его от тяжелых последствий, и дело ограничилось его удалением в Псков воеводой. Но уже весной 1665 года опальный дворянин получил весть о присвоении ему звания околь­ничего — второго думного чина в России XVII века.

Осенью 1665 года визит королевского агента И. Кома­ра в Москву сдвинул переговоры с мертвой точки: стороны договорились о встрече великих послов в январе следующего года.

На этот раз во главе посольства был поставлен А. Л. Ордин-Нащокин, о чем ему доверительно сообщил царь 24 октября 1665 г. В качестве помощников были названы родственник Ордина-Нащокина Б. Нащокин и дьяк Г. Богданов. Получив эти вести, Афанасий Лаврентье­вич сдал городовые дела И. А. Хованскому и по зимнему пути выехал в Москву, чтобы принять участие в подготовке инструкций предстоящему посольству.

В докладах царю и на многочисленных совещаниях ближних бояр глава посольской делегации настаивал на Достижении «Вечного мира» с Речью Посполитой, под­крепленного и дополненного русско-польским союзом. Он резко критиковал составленный сторонниками группы Н. И. Одоевского проект наказа, по которому в ходе пере­говоров требовалось закрепить за Россией Правобережье Украины до Буга, и предложил созвать Земский собор, чтобы решить узловые проблемы русско-польских отноше­ний. Великий посол призывал правительство исходить из того факта, что на Украине границей между двумя страна­ми стал Днепр, а Белоруссия почти вся оказалась под властью Речи Посполитой. В ходе дискуссии ему удалось доказать несвоевременность борьбы за границу по Бугу и перед выездом в Смоленск убедить царя вычеркнуть эту статью из наказа.

По дороге к Смоленску посла нагнали слухи, что Е. Любомирский обратился в Москву с предложением военного союза против Яна Казимира и что Боярская дума и Посольский приказ положительно отнеслись к проекту польского магната. Мнение Боярской думы озадачило дип­ломата. В письме к царю он резко критиковал предложе­ние Е. Любомирского, утверждая, что для России самое важное — достичь мира с Речью Посполитой, а не разду­вать конфликт. Он советовал царю не вступать из-за польского престола в коалицию с Австрией, Бранденбургом и Швецией, не помогать деньгами магнату, а ограни­читься приглашением Е. Любомирского и его сына на русскую службу.

Царь внял доводам дипломата и, к неудовольствию бояр и дьяков, прекратил переговоры с Е. Любомирским.

В апреле 1666 года правительство отклонило требование Боярской думы сохранить за Россией все удерживаемые ею земли. В инструкции послу от 6 апреля правительство настаивало на сохранении за Россией Смоленска с 14 за­нятыми русской армией городами, Динабурга, Украины до Днепра и Киева с округой в 7—8 миль.

В ходе подготовки к русско-польским переговорам предложение А. Л. Ордина-Нащокина о совместном с Речью Посполитой дипломатическом нажиме на Швецию с целью ликвидации экономической блокады, исправления заключенных с нею договоров и прекращения ее антирус­ских происков было отклонено правительством как не­своевременное. Правительство настойчиво направляло вни­мание дипломата на растущую угрозу с юга, со стороны Крыма и Турции. Не встретило поддержки и повторное предложение Ордина об уступке полякам Левобережной Украины ради достижения «Вечного мира» и союза с Речью Посполитой.

Назначением состава посольства, выработкой наказа и дополнительных инструкций закончилась формальная под­готовка переговоров. Теперь требовалось установить личный контакт с польскими комиссарами, уточнить место посоль­ских встреч, состав охраны и договориться по другим про­цедурным вопросам. Решение всех этих задач взял на себя А. Л. Ордин-Нащокин, выехавший в начале февраля 1666 года в Смоленск. Отсюда, а с 16 марта — из Мигновичей он установил контакт с Юрием Глебовичем, гла­вой польской делегации, и настойчиво убеждал его начать переговоры. Вскоре удалось договориться о месте посольских встреч. Выбор пал на деревню Андрусово, располо­женную на границе Смоленского и Витебского уездов. Однако сами переговоры начались только в конце апреля, когда собрался весь состав польской делегации.

В ходе девятимесячных переговоров в Андрусове Ордин-Нащокин проявил выдержку, хладнокровие и диплома­тическую мудрость. Хорошо понимая, как трудно будет добиться примирения с Речью Посполитой, недоверие к действиям которой накапливалось десятилетиями, он на­чал решать эту проблему постепенно.

Уже обмен пленными, интенсивно проводимый им в марте — апреле 1666 года, в какой-то мере оздоровил обстановку. В еще большей степени этой цели служило соглашение о безопасности послов, подписанное 29 мая. Оно запрещало боевые действия повсеместно и обязыва­ло обе стороны вести переговоры вплоть до заключения мира или перемирия. Кроме того, соглашение от 29 мая запрещало полякам помогать татарам и рекомендовало добиваться примирения хана с царем, то есть вынуждало Речь Посполитую сблизиться с Россией против общего врага.

Когда 2 июня 1666 г. начались переговоры об усло­виях «Вечного мира», выяснилось, что позиции сторон несовместимы: польские комиссары требовали восстано­вить довоенные границы, отпустить всех пленных и уп­латить 10 млн. злотых контрибуции, а русские соглашались возвратить лишь Полоцк и Витебск и выплатить денежную компенсацию в сумме 3 млн. злотых.

Такими же несговорчивыми были польские комиссары и во время переговоров о перемирии, начавшихся в Андру­сове с 18 июня. Пока в стране бушевала междоусобная борьба, Ю. Глебович не желал решать коренные проблемы русско-польских отношений и стремился затянуть пере­говоры до ликвидации внутреннего восстания Е. Любо-мирского. Больше того, польская сторона инспирировала нападение литовских войск на Витебск. Польские комисса­ры отклонили также предложение А. Л. Ордина-Нащо-кина о совместных действиях против татар, хвастливо заявив, что у короля с крымским ханом была вечная дружба.

От А. Л. Ордина-Нащокина и остальных русских послов требовалась большая выдержка, чтобы не прер­вать переговоров. Они настойчиво разоблачали тактику проволочек, и добились официального осуждения дей­ствий польского полковника Чернавского, возглавлявшего нападение на Витебск.

Но для главы русской делегации создавались трудности не только польской стороной. Летом 1666 года, в разгар переговоров в Андрусове, противники окольничего в Моск­ве развернули против него новую кампанию. Поводом к этому послужили выступление Ордина-Нащокина против военных мероприятий стародубского воеводы И. Волкон­ского, задумавшего вместе с гетманом И. Брюховецким захватить Пропойск и Гомель, и осуждение им тактики решительных действий против Речи Посполитой, на кото­рой настаивала боярская группа Н. И. Одоевского. След­ствием этих интриг было грозное требование царя к послу: добиваться приезда польских комиссаров в Москву.

В ответе царю А. Л. Ордин-Нащокин осудил поведе­ние гетмана и стародубского воеводы. Нажим бояр и их требование перенести переговоры в Москву дипломат расце­нивал как политический авантюризм. Он считал, что их дей­ствия направлены не столько против него лично, сколько против порученного ему дела, и в связи с этим просил отставки.

Твердость, проявленная А. Л. Ординым-Нащокиным, настойчиво боровшимся за перемирие с Речью Посполи­той, победила: войска от Пропойска были отозваны, от гетмана потребовали прекратить нападения на польские гарнизоны.

12 июля в Андрусово прибыл специальный нарочный с «милостивым словом» царя и требованием настойчиво добиваться примирения с Речью Посполитой, уступив ей Витебск и Полоцк. На очередной встрече посольских де­легаций А. Л. Ордин-Нащокин отклонил домогательство поляков уступить им Смоленск. Поляки, в свою очередь, не были удовлетворены уступкой Витебска и Полоцка и отказались подписать соглашение на таких условиях. На этом закончился первый этап переговоров о перемирии.

Второй этап переговоров в Андрусове в сентябре — ноябре 1666 года отличался сильнейшими дипломатичес­кими атаками польских комиссаров. Мир короля с Е. Любомирским и вторжение татар на Левобережную Украину укрепили позиции Речи Посполитой и позволили прави­тельству Яна Казимира решительно настаивать на удов­летворении своих требований. Польские комиссары до­бивались возвращения всей Литвы, Белоруссии и Украи­ны, пытались угрожать русской стороне срывом пере­говоров. Дипломатический нажим на русских послов польское правительство подкрепило военными демонстра­циями под Витебском, Полоцком и переброской войск в район Слонима и Горок.

Но и на этот раз русское посольство проявило твер­дость духа и, умело парируя дипломатические атаки поль­ских комиссаров, не дало им возможности продиктовать России условия мира. Узнав о разгроме татар на Украине, послы решительно отклонили ультиматум Ю. Глебовича, осудили попытки поляков угрозами добиться успеха в дипломатических баталиях. А. Л. Ордин-Нащокин твердо заявил, что «царь не пойдет на уступку Украины».

Когда поведение комиссаров стало совершенно нетер­пимым, А. Л. Ордин-Нащокин согласился на прекращение переговоров, если комиссары подтвердят «присяжную запись» от 29 мая, согласятся на замену его посольства делегацией Н. И. Одоевского и выдадут ему проезжую грамоту в Псков якобы для переговоров со шведами. На предложение Ю. Глебовича обменяться разъезжими грамотами русский дипломат ответил отказом и, ссылаясь на майское соглашение, заявил, что без специального указа царя делегация не покинет места переговоров.

Эти действия А. Л. Ордина-Нащокина только на время охладили представителей Речи Посполитой. Возобновив­шиеся в начале декабря дебаты вновь сопровождались давлением польской стороны. Очередная, 28-я встреча была в этом отношении наиболее показательной. Русские послы заявили о согласии возвратить Речи Посполитой Полоцк и Витебск, но польские комиссары упорно, с «большим шумом» твердили, что без Киева они не пойдут на перемирие.

Не желая идти на какие-либо уступки, комиссары отказались продолжать переговоры. Они убрали из Андрусова свою охрану и решили уехать, не дав гарантии сохра­нения мира на границах. Обстановка в Андрусове не из­менилась и после 10 декабря, когда по требованию главы русской делегации было проведено очередное тайное со­вещание. За 12-летнее перемирие, заключаемое немедлен­но, поляки требовали Киев, Динабург, Запорожье и все города Левобережной Украины, занятые войсками П. До­рошенко. В случае отказа польские комиссары угрожали продолжением войны.

Положение русских послов стало поистине критиче­ским: удовлетворить территориальные претензии Речи Посполитой они не имели права, а оставаться безучастны­ми свидетелями возможного срыва переговоров не могли. В отчете царю, написанном в тот же день, А. Л. Ордин-На­щокин указывал на набеги татар близ Киева, на вторжение литовских войск в Смоленскую и Полоцкую земли как на явные симптомы надвигающейся опасности. Его особенно беспокоили события на Украине, где Турция усиливала свои позиции, пользуясь раздорами между Россией и Речью Посполитой.

Ордин-Нащокин писал об отсутствии у России воин­ских резервов, усталости гарнизонов пограничных городов, о безденежье царской казны, советовал царю не допустить разрыва и принять условия поляков, тем более что на юго-востоке развертывалась крестьянская война под предво­дительством Степана Разина.

Правительство Алексея Михайловича не согласилось с предложением главы делегации уступить полякам часть Левобережной Украины и вызвало на доклад в Москву дьяка Г. Богданова для подробной информации. Остав­шимся в Андрусове делегатам, в том числе и А. Л. Ордину-Нащокину, было приказано воздержаться от даль­нейших встреч с польскими комиссарами. Переговоры возобновились в конце декабря, когда из Москвы с соответ­ствующими инструкциями возвратился Г. Богданов. 28 де­кабря 1666 г. от имени царя полякам был уступлен Дина­бург, но послы настаивали на признании за Россией Киева, Запорожья и всей Левобережной Украины.

Международная обстановка благоприятствовала Рос­сии. К концу года резко изменилась внешнеполитическая ориентация Речи Посполитой, которая больше не доверяла своему союзнику — крымскому хану. Заседание сейма, состоявшееся 20 декабря, рекомендовало комиссарам не­медленно заключить перемирие с Россией, уступив ей на время Киев и Динабург.

Последующие события развивались стремительно. 3 ян­варя 1667 г. удалось найти компромиссное решение по вопросу о границах, а 20 января текст договора был согла­сован и подписан обеими сторонами в торжественной обстановке.

Андрусовский договор 1667 года установил между Россией и Речью Посполитой перемирие на 13,5 лет и пе­редал первой Смоленское и Черниговское воеводства, а также Стародубский повет и Северскую землю. На Украи­не граница шла по Днепру, а Киев с небольшой округой на два года отходил к России. Запорожье объявлялось общим владением России и Речи Посполитой «на общую их службу от наступающих басурманских сил».

Специальные статьи договора определяли порядок возвращения пленных и церковного имущества, размеже­вания земель; гарантировались право свободной торговли между государствами и дипломатическая неприкосновен­ность послов. Статьи 18 и 19 договора касались Крыма и Турции и в общих чертах определяли обязанности до­говаривающихся сторон помогать друг другу в случае на­падения войск султана. Учитывая сложность обстановки на юге, А. Л. Ордин-Нащокин предложил отложить рас­смотрение вопроса о союзе до ратификации договора в Москве. Решено было там же договориться и по другим несогласованным проблемам.

На этом закончилась длительная русско-польская дип­ломатическая эпопея, одним из главных действующих лиц которой был А. Л. Ордин-Нащокин. Несмотря на отдель­ные просчеты дипломата, его талант и упорство победили и принесли ему заслуженное признание.

В конце января 1667 года, когда посольский кортеж подъезжал к Москве, на пути к столице его приветство­вали от имени царя специальные гонцы, а 1 февраля весь царский двор торжественно встречал посольский поезд в Дорогомиловской слободе. В Кремле послов приветствовал находившийся в Москве антиохийский патриарх. Перед собравшимися выступил думный дьяк Дементий Башма­ков и объявил результаты переговоров.

Победа русской дипломатии в Андрусове внесла серьез­ные изменения в служебную биографию А. Л. Ордина-Нащокина. 2 февраля 1667 г., через день после прибытия в Москву, он был пожалован в бояре, а 25 февраля назна­чен в Посольский приказ в звании «Царственных и го­сударственных посольских дел боярина».

Теперь основное внимание дипломата было сосредо­точено на предстоящей ратификации Андрусовского до­говора и заключении русско-польского союза. По его сове­ту 17 октября в Москве была организована пышная встре­ча представителей Речи Посполитой — С. Беневского и П. Бростовского, прибывших для ратификации договора.

20 октября начались официальные русско-польские пе­реговоры. А. Л. Ордину-Нащокину, главе русской делега­ции, удалось очень быстро договориться по не решенным в Андрусове вопросам, и 10 ноября текст договора был утвержден царем. А 4 декабря были согласованы и утвер­ждены присягой послов восемь статей союзного постанов­ления.

Статьи постановления гласили, что в случае нападения татар или турок «на государства обоих государей или ко­торого ни есть из них на одного» Россия и Речь Посполи-тая будут совместно бороться с ними. Было обусловлено, что предназначенное для этого 25-тысячное русское войско будет готово по согласованию с королем соединиться с польской армией между Днепром и Днестром для очище­ния Украины от татар и дабы привести казаков к послу­шанию. Союзное постановление было решено включить в текст будущего договора о «Вечном мире». Статья 8 этого постановления специально фиксировала согласие Речи Посполитой на совместные переговоры с Россией и Шве­цией по проблемам балтийской торговли, намеченные на лето 1668 года.

В этот же день состоялся торжественный отпуск поль­ских послов из Москвы. Выступивший на приеме с яркой речью А. Л. Ордин-Нащокин подвел итоги переговоров и показал их положительное значение для укрепления и раз­вития статей Андрусовского договора. В заключение он заявил, что царь Алексей Михайлович не будет противить­ся избранию на королевский престол одного из своих сыновей, если из Речи Посполитой поступит «истинное прошение». Королевские дипломаты обещали передать эти слова своему правительству, но, ссылаясь на отсутствие полномочий, сами уклонились от прямого ответа.

Заключение Андрусовского договора и союзного поста­новления, в подготовке которых А. Л. Ордину-Нащокину принадлежит решающая роль, — несомненная дипломатическая победа России. Прекратилась изнурительная война, разорявшая обе страны. России были возвращены важные в экономическом и военно-стратегическом отношении рай­оны Левобережной Украины, Смоленщины и Северщины. И наконец, значение этих соглашений состоит в том, что Россия и Речь Посполитая договорились о взаимной по­мощи в борьбе с общими врагами. Жизненная необхо­димость русско-польского союза, которую настойчиво про­пагандировал А. Л. Ордин-Нащокин, была признана обо­ими правительствами. Идея русско-польского союза была юридически оформлена в статьях ратифицированных до­кументов.

Летом 1667 года глава Посольского приказа разработал образец новой государственной печати и после его утвер­ждения получил титул «Царственные большие печати и государственных великих посольских дел сберегатель». В его ведение были переданы Смоленский разряд, Малорос­сийский приказ, Новгородская, Галицкая и Владимирская чети, а также некоторые другие, менее значительные уч­реждения вроде Полоняничного приказа, собиравшего день­ги для выкупа пленных. Таким образом, А. Л. Ордин-На­щокин сосредоточил в своих руках не только внешнепо­литические, но и многие внутригосударственные ведомства и стал фактическим главой правительства. Самуил Кол­линз писал, что после заключения мира с Речью Посполитой А. Л. Ордин-Нащокин занимался «преобразованием русских законов и новым образованием всего государства...»10.

Но основной вес в обществе в то время создавало владение землей и крестьянами. Царь пожаловал своему любимцу 500 крестьянских дворов в Костромском уезде и передал ему в вотчину Порецкую волость под Смолен­ском с пристанью на реке Каспле. Кроме того, А. Л. Ор­дин-Нащокин получил 500-рублевый оклад боярина и ат­ласную шубу на соболях ценой 200 рублей.

А. Л. Ордин-Нащокин был в ореоле славы и поль­зовался безграничным доверием царя. Но он чувствовал глухую вражду сановной знати, зависть приказных дьяков и понимал, что его стремительное возвышение не будет долговечным. Только этим и можно объяснить ту поспеш­ность, с которой он проводил в жизнь задуманные им мероприятия. Первая половина 1667 года была самым плодотворным периодом его жизни.

30 января 1667 г. он скрепил своей подписью Андрусовский договор; 22 апреля появился развернутый текст 94 статей Новоторгового устава, покровительствующего отечественной торговле, и дополнительно семь статей Устава торговли, ограничивавшего иностранную торговлю и поощрявшего отечественную; 31 мая был заключен до­говор с «Армянской компанией» о торговле шелком-сыр­цом из Персии. Был утвержден порядок слушания при­казных дел в Боярской думе. В этот же период по инициа­тиве и под руководством А. Л. Ордина-Нащокина строится корабельная верфь в селе Дединове на Оке.

За время своего пребывания во главе Посольского при­каза (с февраля 1667 г. по февраль 1671 г.) А. Л. Ор­дин-Нащокин упорядочил работу и значительно возвысил роль этого учреждения. Он считал необходимым строго отбирать людей, которые могли бы выполнять столь ответственные функции и высоко держать престиж страны в личном общении с иностранцами.

Штат служащих Посольского приказа при А. Л. Ордине-Нащокине расширился. Если в первой половине XVII века количество переводчиков не превышало 16, то в 1670 году их было 19. Кроме того, в Посольском приказе те­перь служили 2 думных дьяка, несколько дьяков, 5 старых подьячих и 17 средних и молодых, 3 золотописца и 35 толмачей.

Большое внимание глава Посольского приказа уделял расширению и укреплению международных связей Рос­сии. Именно он предпринял попытку организовать ее пос­тоянные дипломатические представительства за рубежом. Так, в июле 1668 года в Речь Посполитую в качестве рези­дента отправился русский дипломат В. Тяпкин. По иници­ативе А. Л. Ордина-Нащокина летом 1667 года во все крупные европейские страны были направлены русские дипломаты с извещением о заключении Андрусовского перемирия, предложением дружбы, сотрудничества и тор­говли.

В значительно большей степени, чем его предшествен­ники, А. Л. Ордин-Нащокин занимался проблемой разви­тия связей России со странами Азии. Россия была заинте­ресована в торговле с Востоком. Только вывоз через Астра­хань мехов на 1 млн. рублей приносил казне огромную прибыль. Установлению экономических и дипломатических отношений со странами Азии способствовали успехи рус­ских землепроходцев в освоении Сибири и Дальнего Вос­тока. Укреплялись отношения России с княжествами Средней Азии, Монголией и Китаем. В связи с предстоя­щей борьбой с Турцией Россия была особенно заинтере-сована в установлении добрососедских отношений с Ира­ном.

Расширение международных связей требовало большей осведомленности правящих кругов России о событиях за рубежом и регулярного обмена корреспонденцией. С этой целью по инициативе А. Л. Ордина-Нащокина вместо уста­ревшей ямской службы была установлена почтовая связь с Ригой и Вильно. Он же поддерживал и развивал практи­ку перевода иностранных газет и вестовых писем, из кото­рых дьяки Посольского приказа составляли сводные вы­писки («Куранты»). Этими рукописными листками — предшественниками печатной газеты — московское при­дворное общество оповещалось о международных собы­тиях.

Возглавив Посольский приказ, А. Л. Ордин-Нащокин по-прежнему уделял пристальное внимание русско-поль­ским отношениям. Согласно статье 8 Московского посоль­ского постановления, в июне 1668 года предполагался созыв комиссии и посольского съезда в Курляндии, куда кроме представителей России и Речи Посполитой следова­ло пригласить и шведов. Три ведущих государства европей­ского Севера должны были договориться по вопросам торговли. Соглашение такого рода, закрепленное подпи­сями послов, печатями и присягой, служило бы, по мысли русского дипломата, основой для разбора споров торговых людей между собой и властями. Таким образом, А. Л. Ор­дин-Нащокин вводил в практику созыв региональных по­сольских съездов специально по экономическим пробле­мам. Он придавал огромное значение переговорам, считая основой общения между государствами именно мирные отношения и встречи, а отнюдь не войны.

Другой задачей посольского съезда в Курляндии была подготовка заключения «Вечного мира» с Речью Посполи­той. В качестве посредника на переговорах решено было пригласить курфюрста бранденбургского.

26 мая 1668 г., когда А. Л. Ордин-Нащокин, И.А.Же­лябужский и дьяк И. Горохов торжественно отправлялись на съезд, царь объявил, что послы едут для «великого дела», какого издавна в России не бывало. Но обстановка сложилась неблагоприятная, и надежды русского прави­тельства, связанные с курляндской комиссией, не сбылись.

Внутренняя ситуация в Речи Посполитой привела к тому, что Ян Казимир стал готовиться к отречению от престола. Он пригласил русских дипломатов в Варшаву для переговоров о мире, а отправку своих делегатов в Курляндию поставил в зависимость от позиции Швеции. Шведы же, ссылаясь на Плюсский договор 1666 года с Россией и на заключенный с Польшей в 1660 году Оливе-кии мир, вообще отказались вести переговоры и затеяли длительную переписку, в которой прошло все лето. Отре­чение Яна Казимира от престола в августе 1668 года и борьба вокруг польского трона спутали все расчеты мос­ковской дипломатии и направили политические устремле­ния заинтересованных стран в совершенно ином направ­лении.

Курфюрст бранденбургский вместе со шведами стоял за избрание на польский престол пфальцграфа нейбургского, литовская партия, представленная гетманом М. Пацем и писарем П. Бростовским, выдвигала кандидатуру сына русского царя — Алексея Алексеевича. Часть поль­ской знати стояла за избрание французского герцога Конде, другие — за лотарингского герцога Карла. Межъев­ропейское соперничество за польскую корону было острым и отвлекло внимание сторон от совещания в Курляндии.

Царь Алексей хотел было включиться в борьбу за коро­левский престол, но А. Л. Ордин-Нащокин решительно выступил против этого намерения. «Корону польскую перекупят, как товар, другие», — заявил он. Вскоре коро­лем был избран Михаил Карибут Вишневецкий — ярый враг Украины и казачества.

Осенью 1668 года из Курляндии, а в начале 1669 года — из Москвы А. Л. Ордин-Нащокин вел переписку с поль­скими дипломатами по поводу выполнения условий дого­вора 1667 года. Споры велись вокруг судьбы Киева. Глава Посольского приказа ставил решение этого вопроса в за­висимость от выполнения поляками своих союзнических обязательств по борьбе с Турцией.

Обстановка на Украине осложнилась: гетман Право­бережья П. Дорошенко перешел с войском на левый бе­рег Днепра и, убив в сражении И. Брюховецкого, захватил большую часть Левобережной Украины. Весной 1669 года султан хвастливо объявил о «принятии им в подданство» всей Украины. Русскому правительству пришлось срочно вырабатывать новый план действий.

К этому времени стало ясно, что деятельность А. Л. Ор­дина-Нащокина в качестве руководителя Малороссийского приказа, ведавшего делами Украины, не была успешной: развертывалась крестьянская война под предводительством С. Т. Разина, и обострилась политическая и классовая борьба на Украине. У А. Л. Ордина-Нащокина, поборника самодержавия, помещика по положению и по взглядам, бурлящее Запорожье не вызывало симпатий. Донское казачество и отряды украинских казаков были для него не менее страшны, чем восставшие крестьяне России.

В условиях падения авторитета церкви и развития рас­кола Ордин-Нащокин предлагал православному духовен­ству Украины перейти из подчинения константинополь­ского патриархата в ведение московского. Но киевский митрополит И. Тукальский и архимандрит Киево-Печерской лавры И. Гизель не спешили оформлять подчинение украинского духовенства московскому патриарху, тем более что А. Л. Ордин-Нащокин мыслил его осуществление в рамках русско-польского союза.

Весной 1669 года А. Л. Ордин-Нащокин выехал в Мигновичи на очередной съезд великих послов и комиссаров. Поскольку польские, представители задержались из-за выборов короля, ему было предписано вернуться в Москву, чтобы согласовать с царем вопросы, связанные с украин­скими делами. В ответ на это великий посол разразился жалобами и просьбами об отставке. «Не знаю, — писал он в письме к царю, — зачем я из посольского стана к Мос­кве поволокусь... Послов ли мне дожидаться? Или на вре­мя в Москву ехать? Или впрямь быть отставлену от по­сольских дел?»12.

Царь был недоволен заявлением дипломата о прежде­временности воссоединения Украины и тем, что он рассо­рился со шведскими резидентами, что защищает началь­ника почт бывшего на русской службе Л. Марселиса от нападок приказных людей. По всем этим обвинениям А. Л. Ордин-Нащокин вынужден был дать обстоятельные письменные объяснения. Было ясно, что его независимая и упрямая позиция не вызывает сочувствия царя и его ок­ружения.

В сентябре в Андрусово прибыли польские комиссары Я. Гнинский, Н. Тихановецкий и П. Бростовский. Начав­шиеся переговоры проходили под аккомпанемент разверты­вающейся крымско-турецкой агрессии на Украине, а Речь Посполитая, потрясаемая внутренними смутами, была не в состоянии защитить ее от султана.

П. Дорошенко захватывал земли Левобережья, под­властные России. И хотя в этом случае поляки обязаны были помочь России, они отказались выполнить Московское постановление 1667 года. Это дало А. Л. Ордину-На-щокину основание для того, чтобы отложить передачу Киева полякам.

Во время переговоров по предложению русской деле­гации было направлено совместное обращение к украин­цам прислать своего представителя в Киев для предпо­лагаемых переговоров России и Речи Посполитой с Турцией и Крымом. Совместное русско-польское заявле­ние вызвало отрицательную реакцию на Украине. Казац­кая старшина* (*  Казацкая старшина — гетман, его выборные помощники, полковники и сотники отдельных казацких полков.) и верхушка православного духовенства высказали недовольство переговорами России с Речью Посполитой за их спиной.

К тому же А. Л. Ордин-Нащокин обещал королю прислать отряды калмыков для подавления движения казаков, о чем стало известно на Украине. Начали распро­страняться слухи, что на Украину идет сам глава Посоль­ского приказа с войсками.

Недовольство на Украине русско-польскими перегово­рами о союзе, горячим сторонником которого был А. Л. Ордин-Нащокин, и брожение, вызванное совместным обращением, привели к тому, что он был отстранен от руководства Малороссийским приказом и заменен новым любимцем царя — А. С. Матвеевым.

10 декабря 1669 г. начальник московских стрельцов Ю. Лутохин прибыл на посольский стан и предъявил вели­кому послу ультиматум царя: не вести переговоров о «Веч­ном мире» до приезда комиссаров в Москву; не затевать съездов в Киеве и не посылать туда калмыков; не пригла­шать самовольно крымских и турецких послов на перего­воры в Киев; об украинских делах вести переговоры с гет­манами обеих частей Украины.

На последних встречах с комиссарами А. Л. Ордину-Нащокину удалось все же добиться отсрочки передачи Кие­ва. Это позволило ему утверждать, что Киев с Украи­ной отошли к Московскому государству «навечно». 18 мар­та 1670 г. А. Ордин-Нащокин возвратился в Мо­скву.

Несмотря на серьезные расхождения с царем и неудачи на переговорах, А. Л. Ордин-Нащокин продолжал воз­главлять Посольский приказ. В августе 1670 года он при­нимал польского гонца И. Комара, который просил воен­ной помощи и извещал о скором прибытии польских послов в Москву. На это ему ответили, что «обоим вели­ким государям шатостных (мятежных. — Авт.) казаков лучше привесть в послушанье милостью, а не жесточью».

Еще раньше, в апреле, усилиями главы Посольского приказа был заключен договор России с крымским ханом. По этому договору татары обязались прекратить граби­тельские набеги, возвратить пленных, в том числе боярина В. Б. Шереметева, находившегося в плену уже 10 лет, и участвовать в комиссии для выработки условий «Вечного мира». Со своей стороны, Россия обязалась выплатить хану «поминки» за три года, выслать подарки придвор­ным, направить в Крым своих дипломатов и наладить регулярное торговое общение. И в Москве, и в Речи Посполитой высоко оценили «крымское умирение», так как устранялась необходимость вооруженного вмешательства России в дела Правобережья.

Но А. Л. Ордин-Нащокин продолжал упорно стремить­ся к полному воплощению русско-польского союза, для того чтобы противостоять агрессивным устремлениям Швеции и Турции. Когда в феврале 1671 года польский гонец А. Чихровский объявил о выезде в Москву посоль­ства во главе с Я. Гнинским, из России в Варшаву должен был выехать А. Л. Ордин-Нащокин. В своем последнем докладе царю начальник Посольского приказа снова упрямо повторял доводы в пользу заключения русско-польского союза; доказывал необходимость подчинить православное духовенство Украины московскому патриар­ху; настаивал на переговорах с султаном и Габсбургской империей; говорил о съезде заинтересованных держав на Украине и даже возможном возвращении Киева поля­кам, чтобы «успокоение междо народы разорвано не было».

Этот доклад решил дальнейшую судьбу А. Л. Ордина-Нащокина: 22 марта 1671 г. он был лишен титула сберега­теля, за ним осталось лишь звание «ближнего боярина и наместника Шацкого». В этом же месяце указ о его поезд­ке в Речь Посполитую был отменен; ему предписывалось выехать в Смоленск, но вскоре якобы из-за его болезни он был заменен боярином В. С. Волынским.

2 декабря 1671 г., когда польские послы во главе с Храповицким въезжали в столицу, царь принял отставку А. Л. Ордина-Нащокина в присутствии всех придворных и, как говорится в государственных документах, «от всее мирские суеты освободил явно». Главой Посольского при­каза был назначен А. С. Матвеев13.

Закончив свои дела в Москве, А. Л. Ордин-Нащокин в начале 1672 года уехал в родной Псков. 16 января он прибыл в Крыпецкий монастырь Иоанна Богослова, расположенный в густом лесу в 60 км от города, где 21 фев­раля игумен Тарасий постриг его в монахи под именем инока Антония.

А. С. Матвеев в качестве руководителя Посольского и Малороссийского приказов продолжал линию А. Л. Орди­на-Нащокина на сближение с Речью Посполитой. Он был лишь более гибок и уступчив в отношении придворных кругов, лучше учитывал настроения на Украине, ее чуткую настороженность после половинчатого успеха Андрусовского договора.

Когда со смертью царя Алексея в 1676 году закатилась звезда А. С. Матвеева и он был отправлен в ссылку в Пустозерск, инок Антоний, казалось, всецело занятый устрой­ством церкви и богадельни в Пскове, неожиданно вновь дал о себе знать в Москве. В 1676—1678 годах он составил челобитную и две автобиографические записки и направил их царю Федору. В его келье в монастыре Иоанна Богослова хранились личный архив, посольские книги, царские грамоты. Это позволило ему составить документы, насыщенные цитатами и ссылками на материалы посоль­ских съездов и т. п. Его обращение к царю, а также авто­биографические записки — «Извещение истинное» и «Ве­домство желательным людем» -- написаны умудренным опытом старцем, который и в монастырской келье «стра­дал» о политических делах своей Родины.

После Журавненского договора 1676 года Речи Пос­политой с Турцией инок Антоний счел уместным для России поставить вопрос о Киеве и Правобережье. При этом он снова и снова проводил идею союза с Речью Пос­политой, считая, что этот союз нужен для объединения славян в их совместной борьбе с Турцией. В записках на­стойчиво проводится мысль о том, что сербы, болгары и молдаване присоединятся к этому союзу, чтобы противо­стоять турецкому порабощению.

Когда польские послы в 1679 году ожидались в Москве, гонец с грамотой от царя Федора скакал в далекий Псков, в Крыпецкий монастырь. Инока Антония вновь вернули в Москву.

Руководителем Посольского приказа в то время был думный дьяк Ларион Иванов, но фактически внешней по­литикой ведали возглавлявшие Малую (Ближнюю) думу князь Н. И. Одоевский и его сын Яков. Они не были рас­положены к худородному дипломату. На все предложения А. Л. Ордина-Нащокина о предстоящих переговорах с по­ляками Одоевские дали отрицательные ответы. Отклонены

были и его предложения, составленные для царя в пись­менной форме.

Оторвавшись от дипломатической жизни, А. Л. Ордин-Нащокин не учитывал реальной расстановки сил и оста­вался на прежних позициях. Одоевские резко осудили его желание возвратиться к вопросу о воссоединении Украины с Россией, уже решенному Переяславской радой в 1654 го­ду. В Москве находились под впечатлением сепаратного Журавненского договора между Речью Посполитой и Тур­цией и не были расположены обсуждать проблему союза.

В октябре 1679 года А. Л. Ордин-Нащокин был отстра­нен от переговоров С поляками. Он снова вернулся в Псков и в 1680 году скончался в Крыпецком монастыре. Его мечты о русско-польском союзе воплотились в 1686 году заключением «Вечного мира» России с Польшей. Так окончилось столетнее противостояние двух соседних сла­вянских стран.

По специальному указу царя Федора оставшийся после дипломата архив был доставлен в Москву.

 

АРТАМОН СЕРГЕЕВИЧ МАТВЕЕВ

 

Преемником А. Л. Ордина-Нащокина стал Артамон Сергеевич Матвеев — талантливый дипломат, книжник, писатель, историк, основатель русского придворного театра1. Он был назначен главой Посольского приказа в воз­расте 46 лет, уже зрелым человеком и видным государст­венным деятелем. Достаточно сказать, что к этому време­ни он был главой московских стрельцов и с 1669 года воз­главлял одно из важнейших государственных учрежде­ний — Малороссийский приказ.

Родился Артамон Сергеевич в 1625 году. Его отец, дьяк Сергей Матвеев, был известен как весьма способный чело­век, выдвинувшийся на дипломатической службе при царе Михаиле Федоровиче Романове. Впоследствии А. С. Ма­твеев писал об отце: «Он был участником в посольстве в Царьграде, в Кизылбашах, также и у важных государст­венных дел»2.

В 13 лет молодой Артамон был взят во дворец. Будучи старше царевича Алексея всего на четыре года, он рос и воспитывался вместе с ним. «Необычные его дарования в самом еще детстве сделались известными. Маленького Артамона отцы ставили в пример своим детям за его благонравие, понятливость и охоту к учению»3. В 16 лет он получил свою первую дворцовую должность — чин стряп­чего.

На службе Артамон постоянно сдерживал себя, ста­раясь не оскорбить или чем-либо не задеть самолюбивых придворных бояр. Умение ладить с людьми вопреки своим чувствам постепенно стало чертой его характера. В 1642 году в возрасте 17 лет он был назначен стрелецким голо­вою (начальником) в Московский гарнизон, который глав­ным образом предназначался для внутренней охраны цар­ского двора. Привилегированное стрелецкое войско, состоявшее на государственном обеспечении, находилось в постоянной боевой готовности. Стрельцы сопровождали иностранных послов, несли службу на царских приемах. Так, в 1651 году Матвеев был назначен приставом к ли­товскому послу Станиславу Витовскому: «А в приставах у литовских послов в дороге, от Вязьмы до Москвы, был голова московских стрельцов Артамон Матвеев»4.

Из-за недостатка мемуарных источников мы не знаем, каким образом худородный дьячий сын Артамон Матвеев стал любимцем и другом царя Алексея Михайловича. Конечно, способности и дарования Матвеева, его начитан­ность, увлечение иностранными новшествами привлекали государя, но главным достоинством Матвеева была, веро­ятно, его личная преданность Алексею Михайловичу, неоднократно доказанная делами. Важно отметить и то, что, в отличие от Ордина-Нащокина, Матвеев был более осторожным в своих отношениях с придворной знатью. Уже будучи приближенным к царю, он долгое время носил скромное звание полковника и головы московских стрель­цов. Даже возглавив два важнейших приказа — Малорос­сийский и Посольский, он оставался лишь в чине думного дворянина. И только в 1672 году, в честь рождения царе­вича Петра, 47-летний Артамон Сергеевич был пожалован в окольничие, а в октябре 1675 года, по случаю крестин царевны Феодоры, произведен в ближние бояре.

Сохранилось немало свидетельств о верной службе А. С. Матвеева в интересах царской власти и его немало­важной роли во внутриполитической жизни государства. В качестве одного из примеров можно привести сведения о непосредственном участии царского любимца в так назы­ваемом «Деле патриарха Никона».

Суть этого дела заключалась в следующем. Глава рус­ской церкви стремился не только занять первое место сре­ди вселенских патриархов, но и поставить церковь выше светской власти. Объективно, в контексте всемирно-исто­рическом, сутью «Дела патриарха Никона» были взаимо­отношения церкви и государства. С субъективной точки зрения это была борьба за власть между царем и власто­любивым патриархом.

В конфликте царя и патриарха Матвеев показал свою преданность царю. По распоряжению государя 12 октября 1667  г.  он  выехал  из  Москвы  для  встречи  патриархов Александрийского и Антиохийского соборов,  прибывших в Россию по «Делу патриарха Никона». 19 октября «Артамон с грамотою великого государя у святейших вселенско­го папы патриархов был»5. По пути в Москву Матвеев в беседах с патриархами должен был убедить их в винов­ности Никона. С подобным поручением мог поехать лишь особо доверенный представитель царя, от которого требо­вались   непосредственное   знание   дела   и   гибкость   ума. Матвееву удалось успешно  выполнить  свою  миссию. 4 ноября патриархи были приняты царем. Во время ауди­енции  «у  стола  стоял  стольник и  полковник,  и  голова московских  стрельцов  Артамон  Сергеев,  сын  Матвеев»6. Для разбора «Дела патриарха Никона» был специально созван церковный Великий собор. После нескольких его заседаний  состоялся соборный  суд над патриархом.  Он был объявлен простым монахом  и  отправлен в ссылку. Местом его заточения был назначен Ферапонтов Белозерский монастырь.

Осуждая патриарха, церковный собор не смог, однако, обойти  молчанием  принципиальный  вопрос,  выдвинутый Никоном, — вопрос  о  размежевании  полномочий  власти царя и патриарха. Прения на соборе показали, что идеи Никона о самостоятельности церкви принимались и за­щищались почти всеми русскими церковными иерархами. Осуждались лишь личность и поведение самого Никона. Поэтому в роли прокуроров  Никона выступили царские чиновники,  а в роли его адвокатов — русские архиереи. Собор должен был выработать заключительную формулу церковного постановления, и Матвеев участвовал в разра­ботке его отдельных статей. Впоследствии он вспоминал свои  слова,   сказанные   в  связи   с   этим   царю   Алексею Михайловичу: «В двух исправленных статьях Вашего цар­ского чина и Ваших государских достоинств не сведал»7. Поэтому он возражал против принятия церковным собо­ром исправленных статей. Вмешательство Артамона Серге­евича вызвало соответствующую реакцию со стороны цер­ковных деятелей: «И преосвященные митрополиты, Павел Крутицкий и Ларион Рязанский, на меня, холопа твоего, яростию и ненавистью великою вознегодовали»8.

После всех прений на соборе 24 января 1667 г. была принята заключительная формула в следующей редакции: царь имеет преимущество в делах гражданских, а пат­риарх — церковных, чтобы сохранилась целой и непоко­лебимой стройность церковного учреждения. Таким об­разом, исправленные статьи вселенских патриархов и церковного собора не были приняты. Матвеев же заре­комендовал себя верным слугой светской власти, получив на долгие годы поддержку и доверие царя.

Свою преданность престолу А. С. Матвеев доказал еще раз, приняв самое активное участие в подавлении восста­ния Степана Разина. В челобитных на имя царя в 1669 го­ду он предупреждал, чтобы разинцев не выпускали из Астрахани, иначе к ним присоединятся посадские люди, крестьяне и народы Поволжья и появится тыл, который будет поставлять оружие, продовольствие и людей для войск Разина. После ареста в 1671 году самого Разина и его брата Матвеев сообщал царю: «А в том деле работишка моя, холопа твоего, была»9. В 1673 году Артамон Сергее­вич внимательно следил и за отголосками разинского вос­стания в Запорожье, где действовали некий «вор и само­званец», выдававший себя за сына царя Алексея Михай­ловича — царевича Симеона Алексеевича, и его пособник атаман И. Миюска. Матвееву удалось подкупить казацкую верхушку, которая «того вора и самозванца сковав присла­ли к вам, великим государем»10.

В конце 1673-го и в 1674 году А. С. Матвеев участво­вал в допросах руководителей восстания. Все полученные в результате этого материалы он лично передавал царю. 17 сентября 1674 г. Матвеев привез боярам указ царя с приговором самозванцу, выдававшему себя за царевича Симеона Алексеевича: «...Вора Ивашку Андреева сына Воробьева стольнику Андрею Прокофьевичу Елизарову, да дьяку Авраму Кощееву вершить на Красной площади, чет­вертовать и по кольям растыкать»11.

Царь высоко оценил усердие А. С. Матвеева: 8 октября 1675 г. Матвеев был пожалован в ближние бояре и на­гражден земельными владениями под Москвой.

Государственные интересы Артамона Сергеевича не ограничивались только политикой. С его именем связано и развитие отечественной медицины.

Эпидемии чумы, «моровые поветрия», высокая смерт­ность населения вынуждали правительство серьезно заняться организацией медицинского дела. В начале XVII ве­ка  в  Москве  был учрежден  Аптекарский  приказ.  Здесь следует отметить,  что еще в конце XVI века в Москве была создана придворная аптека. При вступлении на пре­стол   Алексея   Михайловича   их   было  уже  две:   одна — в Кремле, другая — в Гостином дворе. Кремлевская аптека обслуживала исключительно царскую семью, а аптека Гос­тиного двора — представителей правящей верхушки, чле­нов их семей и знатных иностранцев. Обе аптеки подчиня­лись Аптекарскому приказу, в ведении которого также на­ходились «медики иностранные 30 человек и русские уче­ники их — человек с 20»12. Отдельные лекарства поступали из-за границы, в основном из Англии и Голландии, боль­шая же их часть производилась в Москве. На аптекарских огородах  выращивались лекарственные  травы. Примеча­тельно, что в середине XVII века в России знали и употребляли от   различных болезней около 130 лекарств. Во главе Аптекарского приказа стоял особо доверен­ный, приближенный к царю боярин. Должность эта счита­лась ответственной, ведь речь шла о здоровье царя и его близких. Именно поэтому в то время бытовала при дворе своеобразная врачебная практика, обязывавшая врача, на­чальника Аптекарского приказа и лиц из ближайшего ок­ружения  царя принимать предписанные государю лекар­ства.

Имя А. С. Матвеева упоминается в делах Аптекарского приказа в 1673—1675 годах, а в 1676 году он был постав­лен во главе этого приказа. Он следил за развитием медицины за границей, выписывал книги иностранных врачей, старался иметь в своих аптеках новейшие лекар­ства, самолично составил списки лекарств на славянском и латинском языках с обозначением их цен. Занимался он и вопросами медицинского оборудования, подбором персонала. В целом деятельность А. С. Матвеева в Апте­карском приказе во многом продвинула вперед отечествен­ную медицину.

Разносторонность интересов Артамона Сергеевича объяснялась его обширной начитанностью, стремлением к образованию, тягой к западной культуре и ее достиже­ниям. Его челобитные, написанные уже из ссылки царю Федору Алексеевичу, наполнены выдержками из сочинений Аристотеля и Сократа, что говорит о его знакомстве и с философией. Знал он также греческую и римскую исто­рию. Дом Матвеева был убран на европейский лад, укра­шен картинами, часами, различными заморскими диковинами. Здесь часто принимали гостей, обменивались мысля­ми, новостями. Жена А. С. Матвеева не была затворницей и участвовала в беседах, что шло вразрез с тогдашними обычаями. Именно здесь, в свободной атмосфере этого дома, провела свое детство и юность мать будущего царя Петра I.

То обстоятельство, что А. С. Матвеев стал воспитате­лем своей дальней родственницы Натальи Кирилловны Нарышкиной, дочери бедного дворянина Кирилла Полуехтовича Нарышкина, сыграло в дальнейшем решающую роль в его блестящей карьере. Царь Алексей Михайлович овдо­вел в 1669 году. При большом числе детей от первого брака второй брак царя был крайне нежелателен для род­ственников покойной царицы Милославских. А. С. Матвеев, по всей вероятности, во многом способствовал сближению государя со своей воспитанницей. Именно этим можно объяснить появление во дворце подметных писем с обви­нениями Матвеева в чародействе. Но он оправдался перед царем. Помешать второму браку не удалось. 22 января 1671 г. государь женился на Наталье Кирилловне Нарыш­киной, а уже в феврале этого года Матвеев возглавил Посольский приказ.

Стараясь идти в ногу со временем, А. С. Матвеев завел у себя «комедийную группу» из собственных дворовых людей и иностранцев. Первые упоминания о создании при­дворного театра относятся к началу 1672 года. В мае этого года вышел указ царя о выделении средств на строитель­ство и убранство театра при дворе князя Милославского. Пополнить труппу придворных актеров поручили Матвее­ву. Тогда же, в мае 1672 года, по его поручению в Швецию было отправлено посольство с заданием привезти оттуда на службу «рудознатных всяких самых добрых мастеров», а также «2 человека трубачей самых добрых и ученых, 2 человека, которые б умели всякие комедии строить»13. В декабре того же года послы возвратились и привезли с собой пять музыкантов, но этого оказалось недостаточно, и 10 декабря было приказано привезти еще пятерых и по­ставить всех «на корм», то есть на государственное жало­ванье. Матвеев следил за труппой, репертуаром, костюма­ми, просматривал и утверждал сметные росписи. В Немец­кой слободе открыли театральную школу для русских и иностранцев.

Вскоре было решено строить театр в Измайлове, в селе Преображенском. Место было выбрано не случайно. Здесь находились летняя резиденция, царские сады, заповедник.

К середине октября 1672 года «комедийная хоромина» была построена, а уже 17 октября показано первое пред­ставление — «Артаксерсово действо». Предстояло создать театр в столице. Для этого Матвеев приказал перевезти «из села Преображенского и с комедийной хоромины рамы переспективного письма к Москве и внести в палаты, что над оптекою»14.

Очевидно, оба театра функционировали одновременно и выбор места представлений зависел от желания царя и его  близких. В 70-е годы было дано  9  представлений. Из пьес, которые ставились тогда, до наших дней полно­стью  дошли   две — «Артаксерсово   действо» («Есфирь») и «Олиферново действо» («Иудифь»), Вероятно, отбор и перевод пьес, изготовление списков производились в По­сольском приказе по распоряжению Артамона Сергеевича Матвеева. Не случайно, что он выбрал пьесы на ветхоза­ветные библейские сюжеты из книг «Юдифь» и «Эсфирь». Действие пьесы «Есфирь» происходит при дворе пер­сидского царя Артаксеркса, который устроил пир в столи­це своего государства Сузах, длившийся несколько дней. Во   время   пира   царь   захотел показать приближенным свою красавицу жену Астинь, которая, однако, отказалась выйти к  гостям.  Тогда царь изгнал строптивую жену и женился   на   бедной   сироте   Эсфири,   воспитанной   его наставником Мардохеем. Мардохей раскрыл заговор про­тив царя, спас ему жизнь, но тем самым навлек на себя ненависть первого советника Амана. Аман решил уничто­жить Эсфирь и Мардохея. Но все его козни были разобла­чены, сам он был повешен на веревке, которую пригото­вил для  Мардохея.  Царь же  назначил Мардохея своим первым советником.

В образе старого мудрого Мардохея нетрудно было узнать Матвеева, а Эсфирь очень напоминала его воспи­танницу Наталью Кирилловну. Хитрый и коварный Аман олицетворял бояр, ненавидевших Матвеева и ждавших удобного случая, чтобы расправиться с ним. При этом в пьесе восхвалялись мудрость и благородство царя. Посредством музы Матвеев пытался изменить закоснев­шие, по его мнению, традиции старины. Комедийные представления создавали совершенно новую атмосферу живого общения, нарушали чопорные порядки Кремлев­ского дворца, будили мысли; здесь наряду с мужчинами присутствовали и женщины, обычно жившие затворни­цами.

Несмотря  на  разнообразие  интересов,  главным  занятием А. С. Матвеева была все же дипломатия. Его дипломатическая деятельность совпала по времени с про­должительной и упорной борьбой России за Малороссию.

Согласно Люблинской унии 1569 года, к Речи Посполитой перешли русские земли, расположенные по Днеп­ру. На просторных, никем не занятых пространствах стала селиться польская шляхта, призывая крестьянское насе­ление на эти земли и водворяя там крепостное право. Жители Украины — казаки отчасти вели оседлое полевое хозяйство, отчасти же охотились и «казаковали» в степях, сражаясь с татарами или предаваясь грабежам. Появление среди них шляхты, желавшей обратить их в крепостных холопов, привело к массовой миграции казаков в степи и места, недоступные польским властям. На островах Нижнего Днепра и за днепровскими порогами они строили укрепленные засеками городки, получившие название За­порожской сечи. Там казаки составляли единую общину (кош) с выборным кошевым атаманом во главе. Все по­пытки подчинить казаков ни к чему не приводили. Польс­кое правительство пыталось привлечь казаков на государ­ственную службу: их записывали в реестры (списки) и делили на полки. Реестровые казаки получали землю по полкам и освобождались от подчинения чиновникам и помещикам, судились и управлялись своими казацкими полковниками. Реестровых казаков было не очень много, а казацкая вольница постоянно разрасталась за счет выход­цев из государства. Недовольство унией и крепостным правом на Украине росло, но особенно были недовольны казаки стремлением властей подавить вольные порядки и обратить их в послушную военную силу.

Успешные войны России с Речью Посполитой привели к существенным территориальным изменениям. России были возвращены Смоленск и Северская земля, захва­ченные поляками в Смутное время. Благодаря Андрусовскому перемирию 1667 года к России перешли также Киев и часть Малороссии — Левобережная Украина (она находилась на левом берегу Днепра). В 1656—1658 годах России приходилось воевать и со шведами, которые вме­шивались в ее отношения с Речью Посполитой. В начале 70-х годов XVII в. большие опасения у московских поли­тиков вызывала Турция. Она грозила войной за Мало­россию в равной мере и Речи Посполитой, и России.

В гуще всех этих событТий и находился А. С. Матвеев, о чем сохранилось немало документальных свидетельств.

В 1648 году сотник малороссийского реестрового войска Богдан Хмельницкий поднял против польских панов запорожских казаков и малороссийское крестьянство.

Восстание Б.  Хмельницкого было попыткой изменить сложное  переплетение  интересов  самых  противоречивых, общественных сил, действовавших в середине XVII века на Украине. Представители разных национальностей  (поляки и русские, литовцы, евреи и др.), вероисповеданий (католики, униаты,  православные), социальных слоев (шляхта, мещанство, казацкая старшина и «голота») отстаивали  свои  права друг перед другом. Предыдущие казацкие восстания  носили   социально-демократический характер. Движение   Хмельницкого,  в   отличие   от   них, было религиозно-национальным, и это было основной при­чиной  поразительных  военных  успехов  казаков.   Вскоре в их руках оказалась вся Малороссия.  Ввиду междуна­родной   обстановки   положение   восставших   было   очень сложным,  и,  чтобы  отстаивать  свою  независимость,  им приходилось постоянно нападать на Крым, Турцию, Мол­давию и даже беспокоить границы Российского государ­ства.   За   надлежащее   вознаграждение   они   предлагали свои  боевые услуги  германскому  императору,  польскому правительству и Москве.

Наибольшие притязания на независимость Малороссии предъявляла польская шляхта. После нескольких пораже­ний в военных действиях с Речью Посполитой Б. Хмель­ницкий обратился к московскому царю с просьбой принять его со всем войском казацким в российское подданство. В Москве понимали, что казаки будут хорошей погранич­ной стражей со стороны степи, и видели в этом акте ес­тественное расширение своей территории15. С другой сто­роны, русское правительство предвидело, что воссоедине­ние России с Украиной неизбежно вызовет войну с Речью Посполитой. В связи с этим Б. Хмельницкого просили не предпринимать  военных  действий.   22  апреля   1653   г.  в Посольском   приказе   состоялись   переговоры   с   послами Б. Хмельницкого — К. Бурляем и С. Мужиловским. Послы просили  царских  представителей   о  скорейшем  решении вопроса о воссоединении: «Милости просят, чтобы великий государь их  пожаловал, для православные христианские веры велел гетмана их со всем войском запорожским при­нять под свою государеву высокую руку»16.

В ответ на Украину было 'отправлено посольство во главе с А. С. Матвеевым. Артамон Сергеевич должен был выяснить, как казачество относится к воссоединению Украины с Россией. Примечательно обращение тогдашнего патриарха Никона к Б. Хмельницкому, которое вез с собой Матвеев: «Егда же той его царскою величества верный посланник к вам приедет, и вам бы его словесем, кроме всякого сомнения, веру яти: еже бо он возглаголет к вам, сия истина суть»17. Из этих слов видно, каким рас­положением правящих кругов пользовался Матвеев уже в то время и какое важное поручение ему давалось. По до­роге посольство сопровождал большой отряд казаков, и всюду царскому посланнику оказывались пышные почес­ти: «Пешие за городом и в городе стояли без ружья, а как Артамон и Иван в город въехали и в те поры из пу­шек стреляли»18.

Матвеев приступил к выполнению полученного наказа уже в пути. Не было ни одного места, где, останавливаясь, члены посольства Матвеева не беседовали бы с жителями. Русских послов интересовал широкий круг вопросов. Велико ли войско у гетмана? Есть ли у него иностранные войска? Хочет ли польский король заключить союз с Б. Хмельницким? Согласится ли на это рада? Поддержит ли рада Б. Хмельницкого в вопросе о воссоединении Украины с Россией? Много ли войск крымского хана у гетмана и каково их поведение на территории Украины?

Не доверяя полностью Б. Хмельницкому, Матвеев хотел понять его мотивы и особенно интересовался его связями с Речью Посполитой. В Переяславле Матвеев встречался с посланцем Б. Хмельницкого Данилой Выговским, а 15 июня приказал тайно привезти к нему монаха Феофила, который был послан гетманом Станиславом Потоцким с письмом к Б. Хмельницкому. От Феофила Матвеев узнал, что польские магнаты сильно обеспокоены военными приготовлениями России.

Среди приближенных Б. Хмельницкого Матвеев уста­новил тесный контакт со ставленником казацкой старшины писарем Иваном Выговским, которого русское правитель­ство надеялось использовать как политического агента: «И ты, писарь, видя к себе царского величества милость и жалованье, которые у тебя есть турские или крымского ханы, или польского короля, или гетманов или канцлеров грамоты, или иные какие письма, и ты б присылал к царскому величеству со мною, с Артамоном, и с Иваном, и тайно ж»19. Так русскому правительству стало известно о попытках Турции присоединить к себе Украину. Выговс-кий сообщал: «Прислал де к гетману Богдану Хмельницко­му посла своего Магмет-агу чеуша с грамотой и прислал к нему подарки большие; а в грамоте его написано, чтоб был гетман в подданных»20.

Переговоры А. С. Матвеева с Б. Хмельницким состоя­лись 4 июля 1653 г. в обстановке строгой секретности. Вначале был совершен принятый церемониал с раздачей Хмельницкому и его приближенным богатых подарков. Затем русские послы, Б. Хмельницкий и И. Выговский прошли в отдельную комнату, где Матвеев вручил грамоту патриарха Никона с его согласием принять новую паству. В грамоте Никон выдвигал условие: украинская православ­ная церковь должна подчиняться российскому патриарху, а не константинопольскому, как того хотело высшее украинское духовенство. Далее русские послы подтвердили желание царя принять Украину в российское подданство. В свою очередь, Б. Хмельницкий просил русское прави­тельство решить вопрос о воссоединении как можно быстрее. На то были особые причины. И. Выговский сооб­щил, что «турский султан писал крымскому хану и ко всем мурзам, чтоб они были готовы со своею ордою»21.

Посольство А. С. Матвеева еще раз подтвердило желание украинского народа воссоединиться с русским. Послы собрали важный стратегический материал: «сколько ныне у гетмана полков ратных людей учинено и кто у них полковников имена»22. Чрезвычайное значение имели данные о приготовлениях Речи Посполитой, Турции, Крыма к военным действиям против России.

22 июня 1653 г. царь Алексей Михайлович направил грамоту Б. Хмельницкому с окончательным решением о воссоединении, сообщая также о предстоящей войне с Речью Посполитой. 1 октября 1653 г. Земский собор в Москве принял решение о присоединении Украины и о начале военных действий. 6 января 1654 г. московское посольство боярина В. В. Бутурлина, в составе которого был А. С. Матвеев, встретилось в Переяславле с Богданом Хмельницким. Здесь состоялась казацкая рада, и 8—9 ян­варя 1654 г. было торжественно провозглашено воссоеди­нение Украины с Россией. 11 января Матвеев был послан к царю с отчетом о состоявшейся Переяславской раде. На протяжении всех переговоров о воссоединении Артамон Сергеевич как близкий доверенный царя инфор­мировал московский двор о всех происходящих событиях, доставлял грамоты и готовил ответы.

Осенью 1654 года крупные военные силы Речи Поспо­литой двинулись на Украину, чтобы соединиться с крымс­кими и ногайскими татарами для совместного наступления на восток. В течение зимы и весны 1654/55 года на Украине и в Белоруссии шли тяжелые бои с польскими войсками и крымской ордой. В это время между русским правительством и Б. Хмельницким шли переговоры отно­сительно плана военных действий в кампании 1655 года. В начале этого года во главе русского посольства А. С. Матвеев вновь прибыл на Украину. Он выдвинул перед Б. Хмельницким план совместного похода русских войск и казацких полков для освобождения всей Украины. Ставилась задача в течение 1655 года не только отразить войска неприятеля, но и полностью освободить всю Ук­раину и Белоруссию. Один из основных ударов предпола­галось нанести на Смоленск.

А. С. Матвеев участвовал в походе русских войск. Ког­да русские войска осадили Смоленск, польский гарнизон, не выдержав осады, начал переговоры о сдаче города русским: «10 сентября стольники Иван Богданович Милославский и Семен Юрьевич Милославский, да стрелец­кий голова Артамон Сергеевич Матвеев на съезде с литов­скими людьми договорились о сдаче Смоленска»23.

Из-под Смоленска Матвеев отправился к Б. Хмель­ницкому для дальнейшей разработки плана совместных действий против Речи Посполитой, затем участвовал в оса­де польского города Черткова в войсках князя Г. Г. Ромодановского. Во время спешного отступления из-под Львова Матвеев был поставлен во главе отборного полка для прикрытия основных сил армии Ромодановского. От сильного холода и голода в армии началось массовое дезертирство, военное снаряжение бросали на дорогах. Матвееву поручили во что бы то ни стало спасти пушки и боеприпасы. Сам он вспоминал, как с огромным трудом, впрягаясь вместо лошадей, измученные воины тащили бо­лее 50 пушек, не допустив почти никакого урона24. Все же в течение 1654—1655 годов почти вся территория Украины и Белоруссии была освобождена.

В 1655 году против Речи Посполитой выступила Швеция и захватила Восточную Прибалтику. Русское правительство решило пойти на перемирие с Речью Пос­политой и объявить войну Швеции. 12 августа 1656 г. состоялся съезд русских и польских представителей в Вильно. Русские послы обещали польским шляхтичам со­хранить за ними все владения, права и вольности при ус­ловии закрепления Великого княжества Литовского за Российским государством. Предлагался и другой вариант: избрать царя Алексея Михайловича на польский престол после смерти короля Яна Казимира, кроме того, возмес­тить военные издержки за два года и оставить за Рос­сией всю Украину с Волынью и Подолией, а также Бело­руссию с границей по реке Березине. Не добившись желаемых результатов, русские послы ограничились за­ключением перемирия 24 октября 1656 г., в разгар русско-шведской войны.

В   1656 году Матвеев в качестве полномочного посла ездил к литовскому гетману Гонсевскому с предложением об избрании московского царя в преемники польскому ко­ролю Яну Казимиру. Напомнив о Виленском договоре и о переговорах по избранию Алексея Михайловича на поль­ский  престол,  Артамон  Сергеевич  приступил  к  решению основной задачи — вопроса об изменении границ Россий­ского  государства.  Для  их  укрепления   московское  пра­вительство хотело провести границу по берегам Березины и Буга. Гонсевекий, боявшийся усиления России, ответил отказом и предложил женить царевича Алексея Алексе­евича, как только он достигнет совершеннолетия, на пле­мяннице   королевы. Далее литовские послы предложили церковную унию, требовали   предоставить   Гонсевскому большие политические права и помочь оружием.

Матвеев отказался удовлетворить требования Гонсевского, которые грозили усилением Речи Посполитой, что было крайне невыгодно для России и обостряло ее отно­шения со Швецией.

В начале 1657 года Матвеев вновь отправился в Литву, не теряя надежды обеспечить России польский престол. Он получил наказ хлопотать, чтобы литовские войска перешли «под высокую руку великого государя» и присяг­нули ему. Матвеев подыскивал среди польских панов союз­ников для благоприятного решения этих вопросов на сейме. Во время его встреч с Гонсевским последний со­гласился содействовать русскому правительству за боль­шую сумму. Но, поскольку он был сторонником православ­но-католической унии и не соглашался присягать рос­сийскому государю, переговоры не привели к желаемым результатам.

27 июля 1657 г. умер Богдан Хмельницкий. Через месяц войсковые старшины и шляхта избрали гетманом И. Выговского. Казацкая верхушка надеялась отделить Украину от России и затем присоединиться к Речи Поспо­литой. Проводником их политики должен был стать Выговский. Он пытался заключить союз с крымским ханом, которому было крайне невыгодно подданство Малороссии московскому царю. Новый гетман, в отличие от Б. Хмель­ницкого, не пользовался популярностью среди большинст­ва казаков. Он не был известен воинскими заслугами и, что самое главное, был не казаком, а шляхтичем. Попытка гетмана и его сторонников настроить казаков против Москвы не удалась.

Прослышав о неспокойном положении на юге, царь в сентябре 1657 года отправил на Украину А. С. Матвеева. Матвеев должен был с помощью казацкого войска скло­нить шведов к мирному договору и установить окончатель­ные границу между государствами. Матвеев указал Выгов-скому, что если Швеция не согласится на мир, то украин­ские послы объявят: «Войско Запорожское пойдет на него (шведского короля. — Авт.) войною, а в прямом бы приятстве свейский король на Войско Запорожское не надеялся»25. Матвеев выразил недовольство своего пра­вительства тем, что Выговский не сообщил сразу же о смерти Б. Хмельницкого. Возможно, если бы русское правительство было немедленно уведомлено об этом, оно приняло бы меры и гетманом был бы избран дру­гой. Матвеев так писал царю: «Да я, холоп твой, посылай к гетману Ивашке Выговскому, и приехав от него, отцу твоему государеву, блаженной памяти Великому государю, известил, что он изменник и добра от него не будет»26.

Открыто выступать против гетмана русское правитель­ство не решалось, но в крупные украинские города были направлены русские воеводы. Чтобы ограничить деятель­ность Выговского, было решено поддержать народное дви­жение, возглавленное полтавским полковником М. Пушка­рем и запорожским кошевым Барабашем. Когда Матвеев узнал о тайных переговорах Выговского с турецким султаном и польским королем и потребовал подробного сообщения об их содержании, Выговский уклонился от прямого ответа.

В середине 1658 года, опираясь на часть казацкой старшины, Выговский решил открыто выступить против России. В ответ на это киевский воевода В. Б. Шереметев получил приказ привести в боевую готовность подчинен­ные ему воинские силы и крепостные сооружения.

Между тем московское правительство еще надеялось занять польский престол или по крайней мере добиться присоединения Литвы к Москве. В начале 1657 года Алек­сей Михайлович послал Матвеева в Речь Посполитую с наказом в случае разрыва между Литвой и Польшей сделать все возможное, чтобы литовские войска присягнули  русскому  царю. Вскоре Матвеев сообщил  в  Москву о согласии части шляхты после смерти короля Яна Кази­мира избрать на  польский  трон  Алексея   Михайловича. Против   этого   возражали многие страны Западной Европы. В 1658 году возобновились шведско-польские переговоры при посредничестве представителей Франции и Австрии. Выход Речи Посполитой из шведской войны привел бы к обострению ее отношений  с  Россией и предотвратил бы возможность избрания русского царя на польский престол. Если бы русский царь был избран на польский престол, создалось бы сильное политическое объединение, в котором не были заинтересованы соседние монархи.

В самой Речи Посполитой польские магнаты, боявшие­ся потерять политические привилегии и рассчитывавшие восстановить свою власть на Украине, были ярыми против­никами русско-польской унии. У польско-литовской шлях­ты существовал также план передачи польского престола Австрии. На собравшемся 10 июля 1658 г. сейме оконча­тельного решения принято не было.

Противники русско-польской унии, особенно Австрия, стремились сорвать русско-польские переговоры. Кроме того, на Украине изменилась политическая обстановка. Выговский, разгромив Пушкаря, открыто шел на разрыв с Россией. Он напал на русский гарнизон в Киеве и вос­станавливал украинское население против России.

В сентябре 1658 года в Гадяче Выговским был заклю­чен договор с Речью Посполитой о передаче ей Украины. 24 сентября из Москвы была прислана царская грамота, адресованная ко всему населению Левобережной Украины. В этой грамоте говорилось о предательстве Выговского, о его действиях, направленных на союз с Речью Поспо­литой.  Грамота призывала к борьбе против Выговского. На Украину были введены русские войска. Почти одновре­менно на самой территории  развернулось  крестьянское движение против Выговского, которое активно поддержи­вали запорожские казаки.  11  сентября  1658 г. казацкая рада выбрала нового гетмана Украины Юрия Хмельниц­кого, но уже в 1663 году он был смещен и пострижен в монахи. Причиной опалы Ю. Хмельницкого были симпа­тии его и небольшой старшинской верхушки верных ему казаков к Речи Посполитой. Недолго продержался и сме­нивший его польский  ставленник  Павел  Тетеря. Новый гетман Петр Дорошенко  пытался вернуться к крымско-турецкой ориентации, и после его смещения в 1663 году был избран гетманом кандидат Запорожья Иван Брюховецкий, который был убит в 1668 году за измену в пользу турецкого султана.

Колебания казацкой старшины и гетманов, недоволь­ство украинского населения поборами московских воевод постоянно заканчивались военными столкновениями, запорожцы грабили города и крестьян. Следовало изме­нить порядок управления Левобережной Украиной. Для этого предполагалось в 1669 году созвать раду на Украи­не с участием русских представителей и украинской стар­шины. Для участия в переговорах были выбраны князь Г. Г. Ромодановский, А. С. Матвеев и дьяк Г. Богданов.

13 февраля 1669 г. А. С. Матвеев и Г. Богданов были у царя Алексея Михайловича на приеме и лично от него получили указания, как вести переговоры. На следующий день они выехали из Москвы в Севск, где 24 февраля встре­тились с князем Г. Г. Ромодановским. Матвеев передал ему наказ. При непосредственном участии Посольского приказа была подробно разработана линия поведения русских представителей на Глуховской раде, изложенная в наказе. Во время своего пребывания в Севске русские послы обме­нялись посланиями с кандидатом в гетманы Демьяном Мно­гогрешным и договорились о времени созыва рады. Причем в своем письме Многогрешный указал Матвееву, что лично он очень доволен присутствием Артамона Сергеевича на Глуховской раде27.

28 февраля русские представители выехали из Севска и 1 марта прибыли в Глухов. Переговоры в Глухове про­исходили довольно бурно. Казацкие старшины были не­довольны урезыванием их вольностей и размещением правительственных ратных людей на территории Украины. Недовольство казаков вызвало решение о сдаче Киева Ре­чи Посполитой на основании Андрусовского договора (1667 г.).

Глуховская рада началась с избрания гетманом Д. Мно­гогрешного. Затем Г. Г. Ромодановский и А. С. Матвеев с большой выдержкой и умением объяснили гетману и старшинам, что Киев ни в коем случае полякам отдан не будет, но говорить об этом пока не время.

Жаркие споры на Глуховской раде бушевали вокруг требований казацких старшин о предоставлении воль­ностей казакам и выводе русских войск с территории Украины. Эти требования поддержало и местное духо­венство. Однако русское посольство твердо стояло на сво­их позициях, доказывая невозможность уменьшения числа воевод и воинских частей и ссылаясь при этом на необ­ходимость обороны в случае нападения Турции и Крыма, а также на крупные крестьянские волнения, происходив­шие на Украине. Страх потерять Украину заставлял цар­ское  правительство держать крупный  административный аппарат. Это позволяло улавливать малейшие изменения в настроении казацкой верхушки. Гетман Правобережья Дорошенко, говорили русские послы, принял турецкое подданство и может в любое  время  со  своим  отрядом напасть на Украину. И если он узнает о выводе русских войск из украинских городов,  то «тотчас заднепровских казаков пришлет и своими людми те городы займет и оса­дит»28. Поэтому, убеждали они раду, надо не выводить рус­ские войска, а увеличить их численность.

В ответ казацкая старшина потребовала от царского правительства вывести из городов воевод. Ромодановский и Матвеев не согласились и с этим. Они прямо заявили, что после Б. Хмельницкого гетманами были Иван Выгов-ский, Юрий Хмельницкий, Иван Брюховецкий, все они подписывали договоры о дружбе с Россией, «однако ничего того не помятуя, изменяли»29. К тому же в войсках у самого  гетмана  Многогрешного  немало  людей,  которые только и ждут, чтобы перейти на сторону Дорошенко — сторонника Турции. Русские представители категорически отказали гетману и казацкой старшине в выводе русских войск и воевод и решительно заявили:  «Чтоб о выводе воевод  и  ратных  людях  впредь  им  великому  государю бить челом было невольно, не только в статьях написать, говорить болше того с ними и слушать тех их слов от них не хотят»30. Была, однако, сделана оговорка о том, что воеводы должны вести надзор только за своими людьми: «А впредь в права их, в суды, воеводам вступатца не толь­ко в казацкие, и в мещанские великий государь не указал»31. Рассматривать жалобы на самоуправство со стороны русских должны были представители как России, так и Украины.  На заявление казацкой  старшины о том,  что русские люди очень грубо ведут себя на территории Ук­раины, грабят население и жгут дома, русские представи­тели ответили, что их правительству не было известно об этом и от украинского населения челобитных по этому поводу не поступало.

4 марта русским представителям была подана челобит­ная. В ней казацкая старшина выдвинула ряд требова­ний: оставить казакам имеющиеся у них имения, в кото­рые входили поля, леса, сенные покосы, пруды и мельницы; по смерти казака все его состояние должно перейти в наследство его жене; жены «заслуженных» казаков дол­жны быть освобождены от всех налогов; при посылке гонцов к царю они должны быть полностью обеспечены русским правительством; в случае нападения на Украину русское правительство должно оказать ей помощь военной силой; переписка украинского правительства с русским должна происходить через Москву; казакам должны быть возвращены отобранные у них русскими воеводами пуш­ки и пищали; запорожское войско должно состоять из 40 тыс. человек; канцелярия гетмана первое время должна находиться в Батурине, а затем в Переяславле; за военные заслуги царь должен награждать отличившихся казаков денежным вознаграждением и дворянством. Русские послы потратили немало сил, чтобы доказать казакам невоз­можность выполнения всех их требований.

Глуховская рада закончилась компромиссом. Составлен­ный договор в определенной степени нормализовал отношения России с Украиной. Русское правительство добилось ограничения власти гетманов. Так, гетману запрещались непосредственные дипломатические связи с иностранными государствами, но гетманские представители могли присут­ствовать на посольских съездах, где решались вопросы, связанные с Украиной.

Своим относительным успехом переговоры на Глуховской раде безусловно обязаны Артамону Сергеевичу Мат­вееву. Князь Ромодановский был лишь «храбрый воин, незаменимый в походах, лихой наездник, отличавшийся лихой телесной силой, но отнюдь не умом»32. Выше от­мечалось, что Матвеев выехал из Москвы в Глухов после предварительной беседы с царем о предстоящей раде и лично от царя узнал его мнение о вопросах, подлежащих рассмотрению на переговорах. Ромодановского же даже не вызывали к царю для инструкций, хотя по положению он был выше Матвеева. Таким образом, фактически пол­номочным представителем царя был А. С. Матвеев, про­демонстрировавший в Глухове и способности искусного дипломата, и свои симпатии к малороссиянам.

По приезде из Глухова 9 апреля 1669 г. А. С. Матвеев был поставлен во главе Малороссийского приказа, сменив на этом посту А. Л. Ордина-Нащокина. Малороссийский приказ контролировал гетманское управление, от имени царя давал согласие на выборы нового гетмана и во всех договорных статьях Российского государства с Украиной записывал обязательство допускать смещение и переизбрание гетмана только с ведома приказа. Приказ рекомендовал каждого кандидата на гетманство, следил за их политичес­кой ориентацией, направляя ее в соответствии с решениями Переяславской рады. Гетманы были обязаны уведомлять Малороссийский приказ о внутренней жизни Украины и о ее сношениях с соседними странами. Приказ оказывал военную помощь Украине в ее борьбе с крымским ханом, Турцией и Речью Посполитой, занимался делами, связан­ными с комплектованием воинских частей, посылавшихся на Украину вместе с воеводами, ведал вопросами денежного и хлебного снабжения воеводств и воинских частей.

Уже в самом начале своей деятельности во главе Мало­российского приказа А. С. Матвеев пытался сгладить на­иболее острые проблемы взаимоотношений московских властей с местным населением. Через два года после своего назначения он стал посылать на содержание ратных людей не зерно, а деньги для закупки продовольствия, что было намного дешевле и удобнее. Он поощрял также развитие местного землевладения: подтверждались гетман­ские универсалы (жалованные грамоты) о раздаче земель­ных владений с селами и даже городами, это стимулировало расширение монастырского и казацко-старшинского зем­левладения. Источники свидетельствуют, что высшее ду­ховенство Украины не раз обращалось к Матвееву с прось­бой пожаловать земельные владения или подтвердить ра­нее полученные гетманские универсалы. Были также заве­дены частные хлебные склады, где создавались некото­рые запасы. Тем самым частично решалась проблема снабжения войска хлебом.

В первые месяцы своего нового назначения Матвеев действовал крайне осторожно, стараясь избегать столкно­вений с бывшим руководителем приказа Ординым-Нащокиным. Последний, находясь в Мигновичах на съезде с польскими послами, отправил 4 мая 1669 г. в Москву свои соображения по поводу подчинения киевской митрополии российскому патриарху. Матвеев, хорошо знавший Украи­ну, понимал преждевременность такого шага, так как высшее духовенство Украины стояло за подчинение ук­раинской церкви константинопольскому патриарху. Кроме того, невозможность осуществления планов русских была очевидна до окончательного решения вопроса о Киеве и закрепления его за Москвой. Однако в противоположность высшему духовенству среднее украинское духовенство желало подчиниться московскому патриархату. Это часть духовенства старалась направить деятельность верхушки казацкой старшины на укрепление дружеских сношений между Украиной и Россией. На протяжении 1669— 1670 годов Матвеев всеми силами стремился поддержи­вать дружеские связи с этой частью духовенства.

Этому немало способствовали его близкие отношения с протопопом С. Адамовичем, который с лета 1670 года стал посредником между московскими политиками и Ук­раиной. Не без участия А. С. Матвеева он вошел в дове­рие к украинскому духовенству и гетману. Когда Адамович приезжал в Москву с различными поручениями от гетма­на к царю, его немедленно принимали в Посольском при­казе и по возможности старались помочь. В свою очередь, Адамович не оставался в долгу и всячески расхваливал Матвеева перед казацкой старшиной. Обе стороны оказы­вали друг другу самые различные услуги: в сентябре 1670 года Адамович просит Матвеева прислать гетману походный шатер, а для архиепископа Лазаря Барановича — церковные печатные книги. Одновременно он под­робно информирует Матвеева о положении дел на Украи­не. 16 октября 1670 г. Адамович сообщает Матвееву, что он имеет большое влияние на Многогрешного и что по­следний «царскому величеству истинен и ко мне крайняя его милость, в сладость советов моих слушает»33. А в кон­це декабря 1670 года в письме к Матвееву он советует наградить некоторых украинских старшин царскими по­дарками. В частности, он пишет о том, что брат Д. Мно­гогрешного Василий Игнатович имеет намерение перейти в Запорожье, что было очень невыгодно для Украины. И далее: «Хочешь ли государь мой Артемон Сергеевич, в нынешнее непостоянство имети малороссийскую страну мирну, буди врачем, исцели язву, утеште поскорее, яко от отца милосердие, от великого государя, гетмана Демьяна и Василия Игнатовичев и Гвинтовку (нежинский пол­ковник. — Авт.) государьским жалованьем»34. Затем Ада­мович уверяет Матвеева, что всеми силами будет способ­ствовать сохранению Украины в подданстве России.

Для того чтобы расположить украинское духовенство к царскому правительству, Адамович советует Матвееву внимательнее относиться к нуждам местных священников. И Артамон Сергеевич выполнял их небольшие просьбы, касавшиеся главным образом помощи монастырям и цер­квам деньгами. Так, в июне 1669 года он присутствовал при встрече посланца печерского архимандрита Иннокен­тия Гизеля с царем. Печерская лавра просила царя о том, чтобы ее не отдавали под власть киевского митрополита.

В сентябре того же года в Москве вновь был посланец от Иннокентия Гизеля. Он просил царское правительство о пожаловании их «либо деревнями какими неразоренны­ми, или мельницами, или готовым хлебом из Брянска»3, о неподчинении Печерской обители киевской митрополии, о предоставлении ей русским правительством пушек, о за­прещении русским воеводам судить «духовных людей». Духовенство обращалось к Матвееву в Малороссий­ский приказ с различными вопросами, касавшимися не только церковных дел, но и военной и внутренней поли­тики. В свою очередь, Матвеев оказывал покровительство многим священникам.

В мае  1669 года Матвеев принял посланца Демьяна Многогрешного — Матвея Гвинтовку. Последний обрисо­вал   политическую   обстановку   на   Украине,   подтвердил слухи о подготовке крымского хана к походу против Рос­сии.   Многогрешный   через   Гвинтовку   просил   Матвеева прислать на Украину как можно больше войск. Военные приготовления  крымского  хана  подтверждали  и  другие. Так, киевский воевода Козловский в свой отписке писал в Малороссийский приказ о том, что убежавшие из пле­на казаки донесли: «...Петр Дорошенко и Серик с войски собираюца и ожидают к себе татар, а как татары придут, и они де хотят итить за Днепр на Переяславскую сторону в  твои  великого  государя  малороссийского  города  вой­ною».

В период правления Матвеева сведения о внутренних и внешних событиях поступали в основном от многочислен­ных агентов, специально посылавшихся на Украину. Ими часто были служащие Малороссийского приказа — дьяки и подьячие. Так, в связи с поступавшими сообщениями об измене Многогрешного в 1672 году на Украину был послан подьячий  М.  Алексеев.  В  том же  году в  Батурин  был направлен подьячий С. Щеголев с поручением пробраться к  есаулу  Я.   К.  Лизогубу,  который,  очевидно,   симпати­зировал русскому правительству, и разузнать у него о намерениях П.  Дорошенко.  В  последующие годы  посы­лались люди и для непосредственной агитации среди населения Правобережной Украины с целью «склонить» Дорошенко на сторону  московского правительства, по­скольку все его полки, кроме Чигиринского, хотели этого. В конце мая 1670 года в Малороссийский   приказ поступили данные о продвижении крымских орд к Чигирину. Между тем состояние русских войск,  находившихся на территории Украины, оставляло желать лучшего. Жалованье часто задерживалось, солдаты голодали, участи­лись побеги из армии. В воеводской челобитной на имя царя сообщалось: «Твои великого государя ратные люди приходят к нам холопам твоим, с великим шумом беспре­станно, что они наги и босы и нужны в конец, многие обезножили и итти не могут»36.

Матвеев понимал, что русское войско плохо подготов­лено к отпору неприятеля. Он стремился по мере сил улучшить его положение, обеспечить жалованьем и сна­ряжением. Так, в грамоте киевскому воеводе Козлов­скому он требует укрепить городские строения, срочно выдать стрельцам жалованье и одежду. В Киев, Переяславль, Чернигов, Нежин было послано 3 тыс. зимних кафта­нов. Летом 1670 года Матвеев послал в Батурин стрельцов для усиления гарнизона.

В целом Малороссийский приказ осуществлял слож­ную дипломатическую политику, направленную на посте­пенное объединение разрозненных украинских земель, чтобы включить их затем в состав России. Глава приказа А. С. Матвеев неотступно следил за внутренней и внешней политикой украинских гетманов, направляя ее в нужное русло. В первую очередь Малороссийский приказ под­держивал укрепление земельных прав украинской шляхты и закрепощение крестьян, в этом совпадали интересы царского правительства и украинской старшины.

За время пребывания Матвеева на посту начальника Малороссийского приказа его авторитет как искусного дипломата еще более упрочился. Выше говорилось, что после женитьбы царя Алексея Михайловича на Наталье Кирилловне Нарышкиной Матвеев в феврале 1671 года был поставлен во главе Посольского приказа.

Наиболее важным вопросом внешней политики Русско­го государства в этот период была борьба с Турцией и крымским ханом. Турцию поддерживали Англия и Франция. Захватив Каменец-Подольск, Турция вынудила Речь Посполитую заключить мирный договор. Перешел в поддан­ство Турции гетман Дорошенко. Турецкое правительство требовало от России отказа от Украины и нейтрального отношения к агрессии султана на Кавказе.

Русское правительство несколько раз посылало своих представителей в Турцию с требованием прекратить за­хватническую политику. Однако успеха это не имело. Что­бы заручиться поддержкой стран Западной Европы, рус­ские дипломаты отправлялись в Англию, Францию, Ис­панию, Швецию, Данию и Голландию. Однако планам создания антитурецкой коалиции не суждено было осу­ществиться из-за войны в самой Западной Европе: Фран­ция, на стороне которой были Англия и Швеция, воевала с Голландией, Пруссией, Испанией и Империей. Между прочим, Франция, борясь против Империи, стремилась к созданию союза между Швецией, Речью Посполитой и Турцией. Таким образом, вовлечение Швеции в войну было очень опасно для России, которой пришлось бы отражать натиск с юга, запада и севера. А для Голландии, Пруссии, Дании и Империи это было бы выгодно, так как Россия принимала удар Швеции на себя. Русское пра­вительство не решалось примкнуть к какой-либо группи­ровке и заняло выжидательную позицию.

Между тем, желая поднять международный престиж России, Матвеев изменил некоторые посольские цере­мониалы внутри двора. Так, например, иностранные послы стали называть царя «величеством»: «А я, холоп твой, с цесарскими посланниками договор за руками учи­нил, чтобы впредь нас, великих государей, в грамотных и в ответных письмах писать Величеством, а не пресветлейшим»37. Теперь при обращении к царю употреблялся титул главы великого государства. Матвеев также ввел правило, чтобы при приеме царем послы снимали голов­ные уборы.

В конце 1671 года в Москве состоялись переговоры с польскими послами, которые требовали назначить но­вый срок передачи Киева и оказать военную помощь в случае войны с Турцией. В свою очередь, русские упол­номоченные стремились во что бы то ни стало добиться перехода Правобережной Украины с гетманом Дорошенко в подданство московского царя. Проводником этих идей и был Матвеев, пристально следивший за происками Речи Посполитой, ее переговорами с западными странами, направленными против Андрусовского договора.

По приказу Матвеева «из черкасских городов привезли многие прописные листы,  которые объявились противны Андрусовским договорам и московскому постановлению»38. Благодаря этим данным царское правительство знало о приготовлениях Речи Посполитой к нарушению Андрусов­ского договора. «И если б, великий государь, не те про­писные листы и книга укоризненная, ничего б было против записи и статей говорить с послами». Матвеев в че­лобитной на имя царя указывал, что «...бояре во время переговоров имели великие трудности» и что именно он, Матвеев, добился положительных результатов в переговорах: «И моя же работенка, холопа твоего, были и сви­детельствуюсь ими, ближними боярами»39.

В результате переговоров Речи Посполитой были сде­ланы небольшие уступки, мало затрагивавшие интересы российского государства. Зато вопрос о Киеве был отло­жен до 1674 года, и, таким образом, Киев продолжал оставаться в руках Москвы. Далее в договоре говорилось: «Учинить в случае нужды помощь противу турок и татар донскими казаками»40. В июне 1674 года, во время рус­ско-польских переговоров, полякам было объявлено, что Киев им отдан не будет, так как они не в силах защитить его от турок.

В начале 70-х годов Турция потребовала от России невмешательства в ее политику на Украине. Столь резко­му заявлению отчасти способствовала измена гетмана Многогрешного, который открыто стал высказываться за союз с Турцией. Об этом Матвееву в письме сообщил протопоп Адамович, подробно рассказавший об измене Многогрешного и решении украинской старшины передать Многогрешного правительству. Адамович также сообщил Матвееву о том, что «на Украине дал Бог смирно, все рады, что без кровопролития так сталось»41.

Многогрешный был схвачен казацкой старшиной, не­довольной помимо измены его жадностью и кумовст­вом. Гетманом был избран Иван Самойлович, который добивался воссоединения Правобережной Украины с Рос­сией.

16 июня в Казачьей Дубраве открылась рада, на ко­торой были внесены некоторые поправки к Глуховским статьям. В частности, украинская старшина потребовала ограничить права гетмана, чтобы он никого не смел каз­нить и отстранять от должностей без решения войскового суда. Гетман без совета старшин не имел права перепи­сываться с иностранными державами. Число царских войск на Украине надо было сократить. В свою очередь, русское правительство потребовало выдать всех беглых русских крестьян. В дальнейшем для ведения переговоров между русским и украинским правительствами существо­вала договоренность не присылать своих представителей, а ограничиться перепиской через Малороссийский приказ. Рада закончилась избранием Самойловича гетманом Ук­раины.

Уменьшение власти гетмана ставило его в большую зависимость от Москвы, и это Матвеев прекрасно по­нимал. «Избрание Самойловича было ручательством мирного разрешения нового кризиса на  Украине и залогом еще  более  прочного укрепления  ее  за  Россией в буду­щем»42. Самойлович был проводником политики царско­го правительства. В то время в составе Российского го­сударства   находилась   большая   часть  западных   земель, за исключением Галиции,  Правобережной Украины,  Бу­ковины с Молдавией и Закарпатской Украины. Запорожье по Андрусовскому договору подчинялось   одновременно России и Речи Посполитой. Однако запорожское каза­чество поддерживало тесные связи с русским правитель­ством.

На протяжении всего 1671-го и начала 1672 года рус­ским политикам поступали сведения о подготовке Доро­шенко и Турции к войне.  Так,  пленный татарин Булак Тузляра на допросе в январе 1672 года показал, что к Дорошенко прибыли крымские татары, «с тысячу человек и больши: а прежде их пришол к Дорошенко ж из Крумы Нурадын царевич, а с ним крымских татар с десять ты­сяч, а всех их было ногайцев и крымцов двадцать тысяч. Да при Дорошенке ж был белогородцкой паша, а с ним турских конных войск с десять тысяч человек»43. Адамович также докладывал Матвееву о подготовке Турции и До­рошенко к войне и называл последнего «сильным неприя­телем».   Кроме  того,   он  советовал  срочно  направить  в Киев воинские силы, а также заменить некоторых воевод, в частности нежинского: «Бога ради, воеводу нам в Нежин посылайте добра человека.  Степан Иванович Хрущев не по Нежину воевода»44.

Летом турецкий султан Магомет IV при поддержке Дорошенко разгромил польское войско в Подолии, захва­тил крепость Каменец-Подольск и направил часть войск во Львов. Это известие сильно встревожило царское пра­вительство. По приказанию Матвеева в Киев был спеш­но направлен Ю. Трубецкой с крупным воинским отря­дом.

Кроме того, было получено сообщение от польского посланника Иеронима   Комара   о   заключении  в   Бучаче договора между Речью Посполитой и Турцией, по которо­му Речь Посполитая   должна   была   выплачивать  дань. Правобережная  Украина  была  разделена  на  три  части: Бреславщина и Южная Киевщина остались под властью Дорошенко; к Турции отошла Подолия; Галиция и неболь­шая часть Правобережной Украины были подчинены Ре­чи Посполитой. Таким образом,  Речь Посполитая отка­залась от большей  части  Правобережной Украины, что было нарушением Андрусовского договора. Русское пра­вительство решило начать войну против Дорошенко для освобождения Правобережной Украины.

В мае Матвееву был представлен план совместных действий против Турции и Дорошенко, выработанный Самойловичем. Он советовал Матвееву использовать ата­мана Серка, Ромодановскому — «сближитеся с порубеж­ным городам его царского величества, потому что без войска пребывати и ему на пустыне невозможно, и войско издали из велико-российских городов, где сам пребывал, не вскоре вызовет»45. Далее он предлагал соединить рус­ские войска с украинскими и вместе наступать на турец­кие войска и Дорошенко.

Матвеев продолжал внимательно следить за передви­жением турецких и крымских войск, собирал данные из различных источников, сам допрашивал пленных.

В 1672 году, во время нападения Турции на Речь Посполитую, русское правительство просило через своего пос­ла в Австрии Павла Минезиуса оказать Речи Посполитой срочную военную помощь. Однако в 1674 году стало из­вестно о намерении Речи Посполитой прекратить войну с Турцией и напасть на Австрию. В августе 1675 года в Москву прибыли австрийские послы Аннибал Франциск де Ботони и Яган Терлинсерен де Гусман для перего­воров с русским правительством. Во время переговоров, которые со стороны России вел Матвеев, австрийским послам было предложено заключить в ближайшее вре­мя русско-австрийский союз о взаимной военной помощи в случае нападения третьей страны на одно из этих государств. При этом Россия обязалась послать к австрий­ской границе свои войска. 12 октября 1675 г. было заклю­чено русско-австрийское соглашение: Австрия обещала помочь России в борьбе с Турцией. Это имело большое значение для России, так как обеспечивало ей дипломати­ческую поддержку Австрии.

В июне 1674 года Матвеев направил в Пруссию С. Е. Ал-мазова. Ему было поручено узнать о положении дел у бранденбургского курфюрста и уведомить его о «недобро­желательстве нового польского короля Яна Собеского к России и Бранденбургии»46.

В апреле 1675 года в Москву прибыл гонец Христофор Георги с грамотой от курфюрста, который сообщал о вне­запном нападении Швеции на его земли. Однако русское правительство ответило, что помочь войсками в данное время не сможет, но постарается «отписать к нему, шведскому королю, дабы он оставил в покои земли его, кур­фюрста, и войска свои оттуда бы вывел»47.

Продолжал Матвеев и политику своих предшественников в установлении культурных, дипломатических и тор­говых связей с империей Великих Моголов и с Индией. С XVII века между Россией и Индией устанавливаются регулярные отношения. 21 июля 1646 г. от имени царя Алексея Михайловича индийскому падишаху Шах-Джахану была отправлена грамота с предложением об уста­новлении дипломатических отношений между Россией и Индией.

При А. С. Матвееве продолжались попытки завязать дипломатические и торговые связи   с Китаем. Усилилась деятельность  по  сбору  информации  о  Китае,   и  велась подготовка для посылки туда послов. В 1675 году Матвеев направил в Китай уроженца Молдавии Николая Спафария, переводчика Посольского приказа, куда он поступил рабо­тать в 1671 году. Трудно сказать, был ли он ранее знаком с Матвеевым, однако сразу же расположил к себе послед­него своими обширными знаниями. (Разностороннее об­разование Спафарий получил в Константинополе и в Ита­лии.)  Спафарий часто бывал в доме Матвеева и подолгу просиживал там за книгами, что в дальнейшем послужи­ло одним из поводов для сыскного дела на Матвеева по обвинению в «чернокнижии». А. С. Матвеев поручил Спафарию воспитание своего сына, которого тот обучал раз­личным языкам.  Очевидно,  уже  в  то  время  Матвеев  и Спафарий составляли планы поездки в Китай — страну, наименее известную в России.

В 1675 году Н. Спафарий был назначен посланником в Китай. Он должен был подробно описать дороги в Ки­тай, обращая особое внимание на речные пути, характер их берегов и окрестностей, указывая расстояние между улустами и городами. В Посольском приказе ему был вы­дан наказ с маршрутом посольства. В нем же предписы­валось, как установить торговые связи с Китаем. Кроме того, сообщались сведения о странах, граничащих с Ки­таем, в частности об Индии и Японии. Вместе со Спафа-рием были посланы специалисты по минералогии,  бота­нике и медицине.  Таким образом,  перед экспедицией в Китай ставились не только политические, но и научные цели. Главным организатором снаряжения посольства был А.  С.  Матвеев.   На  наказах,  данных  Спафарию,  можно найти   большое   количество   собственноручных   пометок главы Посольского приказа.

Продолжали развиваться сношения Российского го­сударства со среднеазиатскими ханствами — Бухарой, Са­маркандом и др. В 1669 году в Бухару и Хиву из Москвы было отправлено посольство Бориса и Семена Пазухиных, а в 1671 году в Москву прибыл бухарский посол Мулла-Фаррух. В грамоте, данной русским правительством Пазухиным, и в грамоте бухарского хана выражались надеж­ды на установление дипломатических связей между Рос­сией и Бухарой, а также на беспрепятственную взаимную торговлю.  2  марта 1671 г. Матвеев принял бухарского посла Мулла-Фарруха. В беседе он расспрашивал посла о внутренней и внешней политике Бухарского ханства, ин­тересовался причинами отсутствия сношений между Рос­сией и Бухарой и особенно тем, много ли в Бухаре ценных камней и золота: «Руду серебренную и селитру в государ­стве их добывают, и какими способами,  и много ль из пуда  руды   серебра   выходит»48.   В   1675   году   в   Бухару, Хиву и Ургенч было направлено посольство В. А. Даудова. Особый интерес русское правительство проявляло к шел­ку-сырцу.  Русские  послы  должны  были  предложить  вы­годные   для   среднеазиатских   купцов   условия   продажи шелка-сырца исключительно русским людям.

В 70-х годах XVII в. влияние и авторитет А. С. Матвее­ва в государственных делах были безграничны. К нему сходились все нити управления Россией. Все распоря­жения царского правительства выходили со следующей формулировкой: «По указу Великого государя и по прика­зу боярина Артемона Сергеевича Матвеева»49.

Пытаясь определить возможные перспективы развития России, А. С. Матвеев обращается к ее истории. Он участ­вует в работе над изложением официальной истории Российского государства. В ЦГАДА хранится «Титулярник, или Корень великих государей российских...», состав­ленный под непосредственным руководством А. С. Мат­веева в 1672 году.

Начало российской монархии авторы относят к «Ав­густу Кесарю, обладавшему всею вселенной», а затем пе­реходят к описанию правления русских князей и царей начиная с Рюрика. Кроме дипломатических документов и сведений о монархах и церковных деятелях в книге есть портреты всех русских правителей — от Рюрика до Алексея Михайловича. «Титулярник» был одним из первых сборников, рассказывавших о дипломатических сношениях России с различными государствами. Наибо­лее подробно описывались царствования Михаила Федоровича  и  Алексея  Михайловича.  Составители  использо­вали богатый документальный материал Посольского при­каза   и   воспроизвели   содержание   грамот   иностранных монархов к русским царям за первую половину XVII века. Особенно выделены связи России с папской курией, Фран­цией, приведены примеры сношений русского правительства с королями Испании, Англии, Дании,  Речи Посполитой, Швеции, Италии, Голландии. Далее перечислены монархи отдельных земель и княжеств, имевшие дипломатические связи с царями. Наиболее ярко написаны главы, посвящен­ные отношениям с восточными и южными странами — Ин­дией, Бухарой и др. Наибольшее внимание авторы уделяют описанию правления крымских ханов и их жестоких набегов на русские и украинские города.

Другая книга, в составлении которой принимал учас­тие Матвеев, называлась «Книга о избрании на превысочайший  престол  великого  Российского  царствия   (далее титул. — Авт.) Михаила Федоровича всея великой России самодержца». Автор   повествует   о   законном,   по   «воле божьей», избрании на царство Михаила Федоровича, по­казывает  его   преемственность  со  старой  династией  по линии жены Ивана IV Анастасии Романовны и, представ­ляя себя верным слугой Романовых, не скрывает враж­дебного   отношения   к   Борису   Годунову.    Составление этой книги, как видно    из его челобитных к царю, Мат­веев считал своей особой заслугой перед династией Ро­мановых.

Можно предполагать, что по инициативе А. С. Матвее­ва были составлены книги «История о царях и великих князьях Земли Русской» и «Родословие великих князей и царей российских». Дело в том, что авторы этих книг Ф. Грибоедов и П. Долгово вместе с Н. Спафарием ра­ботали при Матвееве переводчиками в Посольском при­казе.

Все указанные книги были созданы в период, когда от летописания, хронографов и исторических повестей совершался постепенный переход к монографическим произведениям, и почва для этого перехода была в опре­деленной мере подготовлена А. С. Матвеевым.

По инициативе Матвеева и под его руководством в Посольском приказе переводилась религиозная и нраво­учительная литература: «Книга о сивиллах», «Хрисмологион» (т. е. книга о четырех монархиях, толкование про­рока Даниила), «Василиологион» (книга о царях), «Арифмология», «Книга иероглифийская», «Книга о девяти музах и о семи свободных художествах». Все рукописи обильно украшались растительным орнаментом.

Активная деятельность А. С. Матвеева, его блестя­щая карьера были прерваны непредвиденными обстоя­тельствами.

В 1676 году внезапно умер царь Алексей Михайлович. При дворе происходила борьба двух дворцовых группи­ровок: одну из них, руководителем которой был Матвеев, составляли Нарышкины, родственники царя по второму браку; другую — Милославские, родственники первой же­ны царя, вместе с боярином Хитрово и другими, всеми силами стремившиеся удалить конкурирующую партию Нарышкиных. Авторитет Матвеева, столь возросший в последнее время, пошатнулся.

Консерваторы из группы Милославских ненавидели Матвеева за его ум, способности, приверженность запад­ным традициям. Но если ранее борьба против него носила скрытый характер, то смерть царя Алексея Михайловича положила начало открытому выступлению против Матвее­ва. Вначале Милославские, оказывавшие большое влияние на воспитание Федора Алексеевича, отстранили Матвеева от наблюдения за аптекой, представив дело таким образом, что столь подозрительный и опасный человек, как Мат­веев, не должен иметь непосредственное отношение к здоровью государя. По сути, это было замаскированным отдалением Матвеева от царя Федора. Его опекуном был назначен родовитый боярин князь Ю. А. Долгорукий.

В борьбе против Матвеева бояре использовали околь­ничего Василия Волынского, который всячески чернил и поносил Матвеева перед царем. Тогда же датский резидент Магнус Гэ (Монс Гей) сфабриковал донос на Матвеева.

Во время пребывания в Москве Гэ вел себя крайне вызывающе и непристойно. Матвеев писал в челобитной царю: «Он пьяница был, везде ругался, от всех друзей его возили через лошадь и через седло перекиня, пьяного, в карете, положа вверх ногами пьяного», «Петру Марселису пьян разрезал рюмкою горло, чаять от того и скончался» . В письмах датскому королю Гэ часто оскорблял Матвеева, но в Москве не осмеливался открыто выступать против своего недруга. После того как датский король, зная сом­нительное положение Гэ при московском дворе, его не­объективные оценки событий, в конце концов отозвал его, Гэ решил свести счеты с боярином.

По пути из России, следуя через Ярославль, датский резидент оставил ярославскому воеводе Нащокину донос на Матвеева, обвиняя его в оскорблении царского величес­тва и должностных злоупотреблениях. Кроме того, Гэ прислал царю жалобу о том, что начальник Посольского приказа якобы не доплатил ему 500 рублей за рейнское вино, которое он поставлял ко двору. Долг заплатили, однако обвинения Гэ послужили поводом для отстране­ния Матвеева от дел. Совершенно неожиданно, когда Мат­веев, как обычно, приехал по делам во дворец, боярин Р. М. Стрешнев объявил ему царский указ о том, что быть теперь ему, Матвееву, на службе воеводою в далеком горо­де Верхотурье. Начальником Посольского приказа назна­чался думный дьяк Ларион Иванов. Провожали опального все же с почестью и уважением. Он выехал вместе с сыном, взяв часть имущества, деньги, посольские письма, грамоты царя Алексея Михайловича, книги, лечебники и т. д. Это произошло в июле 1676 года.

Однако бояре вскоре сочли ссылку Матвеева воеводой в Верхотурье недостаточно строгой мерой. В ноябре на него поступил донос от лекаря Давыда Берлова. Получив­ший поддержку со стороны бояр, Берлов указывал, что когда лечил он одного из слуг Матвеева, Захара, то тот ему сказывал, будто болен от побоев своего хозяина. Также, по словам Захара, однажды он видел, как Матвеев читал «черную книгу» и что было в это время при нем множество «нечистых духов»51.

Бояре потратили немало сил на розыск «свидетелей» колдовства Матвеева. Привлеченных по его делу отдавали в пыточные камеры, где заставляли давать нужные показа­ния. Однако Матвеев очень умело отводил обвинения.

Обвинение в колдовстве было в те времена делом дос­таточно серьезным. У Матвеева производились обыски, искали его знаменитый лечебник, допрашивали его род­ственников, пытали слуг, делали все, чтобы обвинить его в распространении «черных книг». Артамон Сергеевич тре­бовал очной ставки со всеми арестованными по его делу людьми. Он просил в свидетельство своей верной службы взять показания у некоторых бояр и духовных лиц, среди которых были П. А. Долгоруков, А. Н. Трубецкой, П. И. Про­зоровский, Г. Г. Ромодановский, архиепископ Симеон Тверской, протопоп Успенского собора Кондрат и др. Однако оправдание не входило в планы судей.

Вскоре Матвеев вместе с сыном был перевезен в Ка­зань, где воеводой был боярин И. Б. Милославский, давний враг Матвеева. Охраняли опального пять приставов, словно он был важным политическим преступником. «И в Казани дан был на крепкие приставы и караул»52, — с горечью писал Матвеев царю. Через некоторое время в Казань для переписи имущества Матвеева был прислан дьяк Иван Горохов, ранее служивший при Матвееве в Посольском приказе и за тайную переписку с донскими казаками сос­ланный в ссылку. В течение почти месяца он переписывал имущество Матвеева, всячески издеваясь над ним: «И он, Иван, пересмотрел и переписал, и переписав взял без ос­татка»53.

Наконец, Матвееву был объявлен боярский приговор: его лишали боярского чина, поместий, вотчин, дворов, людей и всего имущества. Матвеев написал несколько челобитных на имя царя и подал их И. Б. Милославскому. Однако челобитные приняты не были, сам он был отправ­лен в ссылку в отдаленный и голодный край — маленькое селенье Пустозерск, где жили рыбаки и ссыльные.

Здесь, в ссылке, некогда гордый, обладавший большой властью боярин не выдержал и, изнемогая под бременем долгих и бесполезных ожиданий, стал просить о пощаде. Он писал патриарху Иоакиму, несколько челобитных пос­лал своим исконным врагам — Милославскому и Хитрово, где отвергал возведенные на него обвинения. Понимая, возможно, тщетность своих усилий, он все-таки пытался разжалобить своих недругов. Посылал он челобитные с описанием своих бедствий и на имя царя.

Тем временем при дворе произошли перемены. Влияние Милославских и Хитрово начинало ослабевать, появилась новая влиятельная группировка во главе с боярином Язы­ковым, который был в милости у царя Федора. Будущим царем России Языков видел Ивана или Петра. Но Иван в силу своей болезненности не мог стать правителем госу­дарства. Следовательно, оставался Петр, и поэтому Язы­кову нужно было сблизиться с Нарышкиными или Матве­евым. Под влиянием Нарышкиных царь Федор решил вер­нуть Матвеева из ссылки. В 1680 году он был перевезен из Пустозерска в местечко Мезень и освобожден из-под стра­жи. Но лишь в 1682 году был получен царский указ об ос­вобождении А. С. Матвеева и возвращении ему подмосков­ных и других вотчин. В царском указе говорилось, чтобы Матвеева «из-под пристава освободить, и московский их двор, и подмосковные и другие вотчины, и пожитки, остав­шиеся за раздачею и продажею им по прежнему возвра­тить»54. До нового указа Матвеев должен был жить в Кос­тромской губернии. Приехав в местечко Лух, он получил известие о смерти царя Федора.

Царь не имел наследников, а его слабый здоровьем и, подслеповатый брат Иван не мог управлять государством. Сразу же после смерти Федора в Кремле собрались бояре, решая вопрос о кандидатуре нового царя. Выбор пал на 10-летнего Петра, а его мать Наталья Кирилловна была назначена правительницей. В мае 1682 года она отправила в Лух к Матвееву нарочного, прося его немедленно прибыть в Москву. Наталья Кирилловна понимала необходимость пребывания в Москве умного и опытного Матвеева, сто­ронника Нарышкиных и, следовательно, Петра.

Узнав о предполагаемом приезде Матвеева, власто­любивая дочь Алексея Михайловича царевна Софья поня­ла, что ее планы занять престол могут не осуществиться. Сторонники Софьи стремились использовать недовольство стрельцов в своих интересах. Бояре Милославские и Хит­рово лично беседовали со стрельцами, выслушивали их жалобы на притеснение полковников, обещали свое покровительство. Нарышкины все это прекрасно видели, но не принимали никаких решительных мер. Большие надежды они возлагали на приезд в Москву в начале мая А.С. Мат­веева.

Он был принят царицей сразу же по возвращении. Бы­лое величие боярина вновь стало возвращаться к нему. Еще в Троице-Сергиевой лавре ему было объявлено о воз­вращении боярства. В первый же день приезда в Москву Матвееву вернули все ранее отобранные у него поместья. Также решено было «служителей, которые во время той ссылки не были по отпускным распущены, и у бояр, и вся­кого чина у людей в домах служили, по прежнему ему ж боярину отдать»55.

14 мая Матвеев был принят патриархом Иоакимом. В тот же день он встретился с боярином Ю. А. Долгоруким, с которым беседовал длительное время. Этими встречами Матвеев подготавливал почву для избрания царем Петра.

Сторонники Милославских — стольник П. А. Толстой, полковник И. Циклер и др. — еще до приезда Матвеева подстрекали стрельцов и бедноту требовать престолонасле­дия для царевича Ивана и назначения царевны Софьи правительницей до его совершеннолетия. Стрелецкие вой­ска, основная сила мятежа, в отличие от других войск, пользовались определенными привилегиями. Они вели тор­говлю и промыслы и не были заняты строевой службой. Поэтому их все более раздражали усиливавшиеся зло­употребления со стороны начальства. Их жалобы царю не приводили к должным результатам. Смерть царя Федора и борьба дворцовых партий за престолонаследие служили удобным поводом к распространению волнений среди стрельцов, которые к тому же почувствовали ослабление правительственной власти.

15 мая стрельцы с пушками двинулись в Кремль, где в это время находился и Матвеев. Среди стрельцов был распространен слух, что царь Иван убит. Они потребовали немедленной казни всех Нарышкиных. Вышедшему к тол­пе Матвееву в какой-то мере удалось успокоить народ, и возбуждение постепенно стало спадать. Но, после того как Матвеев возвратился во дворец, стрельцов вновь стали провоцировать сторонники Софьи, пугая их расправами в том случае, если они поддадутся уговорам. Группа стрельцов ворвалась во дворец. Матвеев и несколько бояр были схваче­ны, выведены на Красное крыльцо и сброшены на пики.

«Бросили его, яко агнеца неповинного, от столопы Бла­говещенской церкви на площадь, и приняв на копья, ужас­ным и страшным мученическим страданиям на мелкие части тело его боярское рассекли»56.

 

ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОЛИЦЫН

 

Среди множества видных государственных деятелей и дипломатов XVII столетия не многие могли бы похвалиться тем, что добились расположения и восторженных отзывов представителей противоборствовавших на международной арене группировок, вызывали симпатию даже тех, чьи планы они разрушали. Деятельность князя Василия Васильевича Голицына стала образцом высокого дипломатического ис­кусства, способствовала формированию той школы русских дипломатов, которая обеспечивала внешнеполитическую сторону преобразований Петра I. Но «несть пророка в своем отечестве». Советским историкам последних десятилетий потребовалось немало труда, чтобы очистить дела «канцле­ра предпетровской поры»1 от нагромождений лжи и клеве­ты, воздвигнутых придворной камарильей, в борьбе с кото­рой Голицын должен был прокладывать свой путь развития России. Даже такой прогрессивный историк прошлого ве­ка, как В. О. Ключевский, высоко ценя мысль Голицына, называя его непосредственным «предшественником Петра» и «прямым продолжателем Ордина-Нащокина», считал кня­зя идеалистом, уходившим в своих мечтах от действитель­ности. Трудно дать более уничтожающую характеристику дипломату! Документы внешней политики и записки совре­менников рисуют совершенно иную картину жизни и дея­тельности главы внешнеполитического ведомства России в период кануна и начала преобразований.

Князь Василий родился в 1643 году, когда страна воз­рождала свои силы после Великого разорения Грозного и Смутного времени начала века. Его семья занимала вид­ное, хотя и не первое место в государстве. Голицыны вели свой род от великого князя литовского Гедиминаса через знаменитого московского боярина и воеводу Михаила Пат­рикеева (от Патрикеевых пошли также Хованские и другие знатные фамилии). В XVI веке предки князя были боевыми воеводами, а его тезка Василий Васильевич Голицын просла­вился в Смутное время. Будущий дипломат принадлежал к одному из 16 родов, члены которых в XVII веке имели пра­во получать боярский чин, минуя предшествующий ему чин окольничего. По выслуге лет ему почти наверняка было обеспечено место в высшем государственном совете — Боярской думе, и родители готовили мальчика к ответст­венной деятельности, равно военной, административной и дипломатической.

По традиции ребенок должен был овладеть грамотой — умением читать, писать и петь по «крюкам» (старинным русским нотам). Дальнейшее образование достигалось «книгочтением», но передовые люди старались определять своих детей в частные школы для обучения «свободным мудростям», а знать могла позволить себе пригласить до­машнего учителя для преподавания также и иностранных языков. Занимаясь с преподавателями, князь Василий нау­чился не только читать, но и свободно говорить на латин­ском, греческом, польском и немецком языках. Выбор этот был далеко не случаен.

Латынь открывала Голицыну доступ к современной на­учной литературе: это был язык общеевропейской культу­ры и, что не менее важно, международных отношений; гре­ческий передавал в распоряжение князя богатейшее насле­дие античности, служил ключом к литературе Востока, к богословию, философии, астрономии, медицине; польский и немецкий были языками важнейших политических парт­неров России на Западе — Речи Посполитой и «Священной Римской империи германской нации». В то же время поль­ская книжность служила культурным мостом между Запад­ной и Восточной Европой, а на немецком князь мог знако­миться с современными политическими, военными и техническими сочинениями.

Знания Голицына стали основой его дальнейшей полити­ческой деятельности. Они позволили ему рассматривать европейские отношения в целом, учитывать сложные пере­плетения интересов государств и отдельных группировок, отличать глубокие исторические тенденции в отношениях от сиюминутных альянсов, главные направления полити­ки — от объявленных пропагандой целей. Внутренняя куль­тура князя Василия помогала ему вести переговоры так, что представители разных народов видели в нем родствен­ного по духу человека: с французами он был французом, с немцами — немцем, с послом Нидерландов — голланд­цем и т. д.

Столь глубокие знания не могли быть получены с наско­ка: в течение многолетней службы при дворе, начавшейся в 1658 году с чина стольника, князь упорно осваивал «книж­ную премудрость» и «европейскую конъюнктуру». Служба не слишком тяготила Василия Васильевича: он участвовал в церемониях при дворе Алексея Михайловича, сопровож­дал царя в поездках, прислуживал за государевым столом и выполнял другие незначительные поручения. Молодость и острый ум князя существенно препятствовали его при­дворной карьере. К этому добавлялись склонность к вос­приятию культурных традиций и мод разных стран, не одоб­ряемая старыми боярами, и знатное происхождение, за­ставлявшее худородных правителей — Ордина-Нащркина и Матвеева — обходить князя ответственными поручениями, опасаясь его соперничества.

Василий Васильевич собирал библиотеку 2, равно инте­ресуясь светской и духовной литературой, получая новые рукописные и печатные сочинения России и Украины, вы­писывая книги из-за границы. Судя по книгам Голицына, он интересовался самыми разнообразными предметами: это всемирная и русская история, генеалогия и геральдика, география, флора и фауна разных стран, организация их посольской службы. Князь внимательно изучал учебники и уставы по военному делу, книги по геометрии и медици­не, был знаком с астрономией, математикой, разбирался в технологии оружейного производства. Уже тогда, в годы безмятежной службы при дворе, Василий Васильевич с ин­тересом следил за событиями в Европе, читал и даже по­купал сборники памфлетов, новостей, анекдотов и пред­сказаний.

На досуге князь читал романы и повести, новые книги Иоанникия Галятовского, Симеона Полоцкого, Лазаря Барановича, позже — Сильвестра Медведева и Димитрия Ростовского. Книжные занятия не делали Василия Ва­сильевича затворником. За недоступностью важных госу­дарственных дел он с удовольствием отдавался частной жизни, заботам о семье. В отличие от знаменитых людей последующего времени, Голицын не был замечен в скан­дальных похождениях. Он весьма удачно выбрал жену, которая родила ему сына и дочь, разделяла с князем ра­дости и невзгоды, а потом пошла за мужем и сыном в ссылку.

Семейство Василия Васильевича жило вместе с его ма­терью в новом каменном дворце, возведенном и отделан­ном по последнему слову европейской моды (в 80-х годах XVII в. в связи с изменением архитектурного стиля здание пришлось перестраивать). Простенки больших окон высоких и светлых палат были украшены зеркалами. На обитых шпалерами стенах висели картины мастеров Оружейной палаты или привезенные из-за границы. Здесь были образы Владимира Мономаха и русских царей, прос­лавленных в написанной Посольским приказом книге «Василиологион» — о подвигах наиболее знаменитых мо­нархов. В золоченых рамах висели на стенах и географи­ческие карты. Помещения были украшены богатым собра­нием эстампов.

«Зрением и потребством вещей человек веселится!»3 — так считали русские люди в последней четверти XVII века. Не только красота линий, но и яркость, праздничность, «утеха для глаз» должны были сопутствовать удобству предметов обихода. Человек хотел ежеминутно ощущать свое место во времени и пространстве. «Боевые часы» — куранты в XVII столетии появились в самых захолустных городах. В хоромах Голицына стояло множество «боевых» и настольных часов в футлярах черепаховых, из китового уса, оклеенных красной кожей, отлитых из бронзы («немчин на коне, а в лошеди часы»). По потолку главного зала вокруг золотого солнца были «беги небесные с планетами и с зодиями писаны живописью», «месец в лучах посе­ребрен».

Бюро и рабочие шкатулки со множеством ящичков, чернильницы янтарные и приборы письменные серебряные располагали всех членов семьи к рукописанию (и действи­тельно, матушка, жена и дети Василия Васильевича хоро­шо писали4). Дом украшался не напоказ: в таком сугубо интимном на Руси помещении, как спальня, стояли зер­кала, кресла и каменные бюсты, «кровать немецкая орехо­вая, резь сквозная — личины человеческие, и птицы, и травы — на кровати верх ореховый же резной, в средине зер­кало круглое», на стенах висели большие карты на полот­не, термометр в резном корпусе (видимо, с барометром).

По традиции князь держал дом открытым. О хлебо­сольстве хозяев свидетельствовал главный зал с 46 окнами, освещаемый в вечернее время люстрой белой костяной («о пяти поясах, в поясе по осьми подсвечников») и кан­делябрами, со стульями кожаными позолоченными, крес­лами бархатными. В поставцах с драгоценной посудой продуманно сочетались западные, восточные и русские предметы. Тарелки черненого серебра с восточным орна­ментом (стилизация отечественных мастеров) подавались на стол вместе с кубками, ножки которых были выполне­ны в виде человеческих фигур (Амура, Психеи и т.д.).

Сочетались разные культурные традиции и в развлече­ниях гостей. Это становилось нормой. Голицын (и не он один) приглашал для услаждения слуха московских и украинских певчих, культивировал у себя в доме «партесное» пение (по новым линейным нотам), установил в хоро­мах орган. Чтобы не попасть впросак, хозяин сам должен был разбираться в музыкальных тенденциях, поэтому, видимо, и приобретал для своей библиотеки музыкальные рукописи. В 1660—1670 годах стихотворные «орации», которые вскоре буквально заполонили столицу, только входили в моду, а театральные действа ставились пока лишь при царском дворе5. Однако Василий Васильевич проявлял к ним большой интерес и имел помимо стихов четыре рукописи о строении комедий. Игра в шахматы была более традиционным и степенным времяпрепровож­дением.

Для того чтобы понять значение культурного плюра­лизма в истории, в том числе истории дипломатии, надо учесть, что и во второй половине XVII века проблема истинных и ложных ценностей была предметом ожесто­ченной борьбы. «Ревнители благочестия» разных направле­ний стремились перерезать традиционные культурные свя­зи страны, превратить Россию в большой погреб для сохранения своеобычных форм жизни. Как старообряд­цы, так и церковные власти пропагандировали ненависть к иноверцам, строго осуждали новшества в искусстве, ар­хитектуре, в быту и даже в технике, преследовали инозем­ных специалистов и ломали отечественные музыкальные инструменты.

В условиях кризиса религиозного мировоззрения и обо­стрения социальных противоречий «бунташного века» воспитание ненависти к иностранному (при одновременном низкопоклонстве перед иноземными «учителями»), попыт­ка кодификации норм жизни ясно отражали стремление консервативных кругов остановить развитие общества, завинтить гайки духовной диктатуры. Удар наносился по русской передовой культуре, составлявшей неотъемлемую часть общеевропейской культуры и развивавшейся в ее рамках с древнейших времен.

Наступление реакции, выступавшей на словах против иноверного влияния, порождало и иную тенденцию — от­вержение всего отечественного, — развернувшуюся в пол­ную силу во время петровских преобразований. Как из­вестно, широкое использование внешних атрибутов запад­ноевропейской культуры сыграло свою роль в резком раз­межевании господствующего и эксплуатируемых классов России в XVIII веке. Но уже в конце XVII столетия эта опасность была отмечена передовыми мыслителями. Так, Сильвестр Медведев, настойчиво и мужественно отстаи­вавший права разума и ратовавший за развитие нацио­нальной науки, воспитание национальных кадров, гневно обличал «мудроборцев», препятствовавших культурным контактам с другими странами и призывавших уничтожить в России «малую искру западного зломысленного мудро­вания». Но он же требовал разумного подхода к исполь­зованию чужого опыта, предлагал заимствовать лучшие зарубежные достижения, а не обезьянничать и тем более не подменять своих специалистов иноземными: «не для того.., чтобы у иноземцев чести унимати или чтобы их ненавидети», а чтобы развивать свою культуру и избежать разорения, неизбежно ждущего страну, которая отвергает свое и заимствует все чужое6.

Значение культурного прогресса для развития внешних сношений России во второй половине XVII века хорошо прослеживается по отчетам иностранных посольств. В них резко сокращается этнографический элемент и все более проявляется понимание истинного значения и целей Рос­сийского государства на международной арене. Легенда о «русском медведе», о непредсказуемой варварской стра­не сохраняется в основном в политических памфлетах и таких трактатах, как сочинение беглого подьячего Григо­рия Котошихина.

Важная роль в этих переменах принадлежала деятелям Посольского приказа, особенно с приходом в него князя Голицына. Понимание и уважение культурных достижений и традиций разных стран оборачивались взаимопониманием и взаимоуважением, содействовавшими тому, что дип­ломатические связи с Россией становились все более важ­ным элементом долгосрочного политического планирова­ния в Европе. Нарушение этого баланса в послепетровское время, появление в русском дипломатическом корпусе англо-, германо-, франко- и прочих «филов» нанесло не изученный еще до конца урон авторитету Российского государства, привело к заметным перекосам в его меж­дународных отношениях.

За годы, когда знания и таланты Голицына оставались втуне, когда он не играл сколько-нибудь серьезной роли в государственной политике, он пришел к выводу о необ­ходимости преобразования системы власти и к понима­нию сложности предстоявшей молодому князю борьбы при дворе за осуществление своих идей. Переписка Голицына свидетельствует, сколь тщательно он вынужден был всю свою активную деятельность увязывать с балансом сил в Думе, какой огромной работы требовало проведение через «верхи» даже незначительных новых решений7. Только единодержавие Петра позволило в последние годы XVII — первой четверти XVIII века ломать преграды, между ко­торыми умело лавировал и которыми был в конце концов задавлен князь Василий.

Уже первое заметное дело Голицына было связано с острыми внешнеполитическими проблемами. В конце 1675 года он был послан с войсками на Украину «для бережения городов» от османско-крымского нашествия. Отъехать князь не успел: кончина Алексея Михайловича и воцарение Федора Алексеевича, последовавшее за этим крушение правительства Артамона Сергеевича Матвеева кардинально изменили обстановку при дворе. Весной 1676 года в Путивль выехал уже боярин Голицын, облеченный особым доверием правительства. Именно от него командующий русско-украинскими войсками знаменитый полководец князь Григорий Григорьевич Ромодановский должен был получать указания Москвы и через него вести переписку с правительством. По замыслу царя Фе­дора, Василий Васильевич должен был распутать слож­нейший узел противоречий, завязавшийся на Правобе­режье.

Еще в 1672 году верная своему союзническому обя­зательству Россия вступила в войну с Оттоманской Портой и Крымским ханством, посягнувшими на земли Речи Посполитой8. Военное поражение и выход из войны Поль­ско-Литовского государства (осенью того же года) оставили Россию один на один с сильными неприятелями. Правобережная Украина была брошена королем и маг­натами на милость «агарян» и их вассала — гетмана П. Д. Дорошенко. Русские посольства, экстренно послан­ные для создания международного союза против осман­ской агрессии в Европе в Австрию, Англию, Францию, Испанию, Швецию, Данию и Голландию, как и прежде, не имели успеха. Лишь Речь Посполитая вновь вступила в войну, хотя и не вела активных действий на Украине.

Все это вынудило Россию взять на себя защиту украин­ского народа на Правобережье, остановить угрожавшее всей Украине наступление османских и крымских полчищ. В 1673—1676 годах русско-украинские войска вели тяже­лые бои с армиями визирей и самого султана, «воровскими казаками» Дорошенко и крымской ордой9. Смелые рейды запорожского атамана Ивана Серко, походы на Азов кор­пуса «страшного Крыму промышленника и счастливого победителя» Григория Ивановича Косагова и даже налет на турецкие и крымские берега русской военно-морской флотилии (специально построенной на верфи под Воро­нежем в 1674 г.10) не смогли отвлечь внимание неприятеля от Украины. Порта готовилась к решительному удару.

Русская дипломатия, поставленная в сложное положе­ние войной европейских коалиций Франции, Англии и Швеции против Империи, Испании, Голландии и Прус­сии (1672—1679 гг.), сумела все же добиться обязатель­ства Империи выступить против Порты в обмен на рус­скую помощь против Швеции. Дипломатическим давлени­ем и сосредоточением войск у ливонской границы Россия сдержала шведов, но до вступления Империи в антиос­манскую коалицию было еще далеко. Между тем успехи русских войск, продвигавшихся на Правобережье, нанес­ших удар по Перекопу и установивших пушки против Азова, обеспокоили Речь Посполитую, рассчитывавшую на истощение своего союзника в войне. Король Ян Собеский начал тайные сепаратные переговоры с Портой и ханством. Посольский приказ своевременно получал донесения об этих переговорах.

Летом 1676 года под угрозой ожидаемого генерального наступления османских полчищ требовалось незамедли­тельно стабилизировать политическую ситуацию на Украи­не, где большинство населения уже отшатнулось от Доро­шенко, но борьба различных группировок «неукротимо продолжалася». Ловко используя эти противоречия, турец­кий гетман продолжал удерживать Чигирин — важнейший политический и стратегический центр Правобережья, ко­торый, по замыслу Порты, должен был стать плацдармом для наступления на Киев. С приездом Голицына проти­воречия в украинской старшине были незамедлительно и к общему удовлетворению разрешены; последние казацкие группировки, поддерживавшие Дорошенко, перешли на сторону левобережного гетмана Ивана Самойловича; на­конец, корпус Г. И. Косагова и бунчужного Леонтия Полубутка без боя занял Чигирин и принял капитуляцию Дорошенко. Стремительность действий Голицына имела для историков печальный результат. Она почти не остави­ла следа в канцелярской документации. Но правительство знало больше нас и, надо думать, недаром вручило именно Голицыну драгоценную булаву Дорошенко в качестве па­мятной награды.

События, последовавшие за решительным и бескровным успехом русской политики на Украине, показали, насколь­ко миссия Голицына была своевременной. Василий Ва­сильевич еще не успел получить награду, а Ян Собеский в октябре 1676 года уже заключил с Портой позорный Журавинский мир, не только предав своего союзника и «уступив» Турции Подолие, но и поклявшись оказать ос­манам и Крыму военную помощь против России. Только приближение зимы и необходимость менять планы похода из-за потери Чигирина удержали османско-крымские орды от вторжения. Оно началось летом следующего, 1677 года, когда русско-украинские войска уже успели консолидиро­вать свои силы и укрепить Чигирин11.

В боях за Чигирин корпус Голицына участвовал в составе армии под командованием князя Г. Г. Ромодановского. Осадившая крепость армия Ибрагим-паши почти вдвое превосходила российские войска по численности, но уступала в качестве и количестве артиллерии (более чем втрое), регулярных полков нового строя, которые составля­ли около двух третей армии Ромодановского. Для дипло­мата, желавшего изучить армию как политический инстру­мент, трудно было найти лучшую школу, чем у князя Григория.

Прежде всего Ромодановский убедился, что Ибрагим-паша крепко завяз под Чигирином: по выражению гетмана Самойловича, эта крепость у осман «костью в горле стала». Стремительным маршем выйдя к Днепру у Бужина, ко­мандующий артиллерийским огнем смел с противополож­ной береговой полосы крымскую орду и янычарский зас­лон и в ночь с 26 на 27 августа переправил через реку солдатские полки генерал-майора Аггея Алексеевича Шепелева и полковника Самуила Вестова, казацкие полки полтавского полковника Левенца и нежинского Барсука. Противник опомнился лишь на следующий вечер, но пе­реправившиеся войска под командой А. А. Шепелева и Матвея Осиповича Кравкова в жестоком встречном бою опрокинули янычар и удержали плацдарм, на который переправился 15-тысячный корпус Косагова.

Решающее сражение развернулось 28 августа, когда Ибрагим-паша бросил в бой свои основные силы. В этот день Голицын смог на практике убедиться, какое преи­мущество дает регулярная армия перед самым лучшим ополчением. Неприятель, наступавший на порядки стре­лецких и солдатских полков Московского гарнизона, почти не имевших опыта крупных боевых действий, потерпел страшное поражение. На поле боя остались сыновья паши, сын крымского хана, много высших османских офицеров и крымских мурз. Русская пехота преследовала противника пять верст, драгуны Косагова гнали хана и пашу далеко за Чигирином. При разгроме более чем 100-тысячной армии Ибрагим-паши, только у переправы оставившей поч­ти 20 тыс. трупов, потери Ромодановского составили менее 3 тысяч.

Для характеристики Голицына особенно важно отме­тить, что участие в столь замечательной виктории не вскружило ему голову. Ни в этот момент, ни позже, самолично возглавив армию, князь не считал решительное сражение основным способом достижения победы. Опыт истории, особенно истории XVII столетия, говорил ему, что времена завоевания царств в одной битве безвозвратно ушли. Василий Васильевич склонен был учитывать такие прозаические соображения, как география театра военных действий, расположение жизненных центров неприятеля, его финансовые и мобилизационные способности, дух на­селения (вспомним возрождение сил разгромленной, каза­лось бы, Речи Посполитой), а также собственные силы и средства.

Между прочим, именно бескормица вынудила отваж­ного Ромодановского ретироваться из Чигирина, не закон­чив даже восстановления крепости, в сторону, противопо­ложную той, в какую бежал Ибрагим-паша. Продолжение войны и действия князя Василия невозможно понять, не учитывая внешнеполитической ситуации в целом, кото­рая характеризовалась тремя основными моментами: Пор­та после поражения не сложила оружия и решительно готовилась к реваншу — посланный в Константинополь с мирными предложениями гонец стольник А. Поросуков вернулся ни с чем, если не считать разведданных об ос­манской армии; война коалиций в Европе продолжалась, и выступление Империи на стороне России откладывалось на неопределенный срок; Речь Посполитая обеспечивала левый фланг и тыл неприятельских войск и угрожала России войной на два фронта.

Учитывая соотношение сил, решение о войне до побед­ного конца было бы безумием. Князю Василию, вновь облеченному секретной миссией, было поручено высту­пить в поход на Украину товарищем (членом военного совета) Ромодановского. Дальнейшее развитие событий, оставшееся малопонятным даже современникам, определя­лось сочетанием военного и политического подходов двух московских представителей, а также, разумеется, замысла­ми их противника — знаменитого турецкого полководца великого визиря Кара-Мустафы, который вторгся летом 1678 года на Украину более чем со 100-тысячной армией, состоявшей на этот раз в основном из отборной османской пехоты и значительно более мощной артиллерии (117 стволов).

Гарнизон Чигирина под командой воеводы стольника Ивана Ивановича Ржевского и Патрика Гордона стойко выдержал ожесточенный натиск неприятеля. Корпус Ко­сагова обеспечил подход подкреплений и не позволил не­приятелю замкнуть кольцо осады. Однако Кара-Мустафа предусмотрительно захватил и укрепил переправы через Тясьмин, перекрыв русским войскам ближние подступы к Чигирину. Атака 20-тысячного османского корпуса, под­держанного крымчаками, на переправу русских через Днепр была лишь отвлекающим маневром. Потеснив пере­довой полк Ромодановского и попав под энергичный огонь орудий полковника Семена Грибоедова, противник отступил на укрепленный рубеж, за который начались многодневные бои.

После смелой переправы через Днепр последовала малопонятная нам остановка Ромодановского на 15 суток (с 15 по 31 июля!). Это время Кара-Мустафа в полной мере использовал для осадных работ. Между прочим, Ромодановский получил указ правительства уничтожить Чигирин, если его нельзя будет защитить, а также совет дожидаться подмоги в виде... 4-тысячного отряда князя Каспулата Муцаловича Черкасского. После его подхода командующий, ударив по слабо охраняемому перевозу (а не броду) через Тясьмин, быстро переправил часть войск. Но Кара-Мустафа сумел удержать окрестные высоты: его отборная пехота с невероятной быстротой «врылась» в землю и ощетинилась артиллерией.

Сражение у Чигиринских гор стало решающим столк­новением русской и турецкой армий, после которого Порта долго не дерзала вновь испробовать силы. Три дня солдатские и стрелецкие полки, не имевшие по усло­виям местности достаточной артиллерийской поддержки, атаковали окопавшегося на высотах противника, проби­вая себе дорогу плотным мушкетным огнем. Тактическое искусство Кара-Мустафы оказалось бессильным перед дисциплиной и мужеством русских воинов. Командиры полков сами вели стрельцов и солдат в атаку. На третий день полк генерала Шепелева вслед за своим командиром ворвался на главную позицию Кара-Мустафы.

Отважный командир перерубил древко бунчука (зна­мени) великого визиря и был ранен на самом гребне горы. Отрезанный фланговым ударом янычар, полк Шепе­лева выстроил каре на вершине и два часа отбивал ярост­ные атаки осман. Оборона неприятеля была дезорганизо­вана. К вечеру русские полки одержали решительную победу, отбросив остатки отборной османской пехоты за Тясьмин и захватив свыше 30 пушек. В тот же день, 3 ав­густа, в Чигирине был сражен ядром выдающийся коман­дир И. И. Ржевский. И вновь Ромодановский не нанес решающего удара, а ограничился сменой гарнизона в Чи­гирине. Более того, русская армия «присутствовала» при генеральном штурме Чигирина 11 —12 августа. После кро­вопролитных уличных боев Ромодановский отдал приказ покинуть город и взорвать замок. Героические защитники крепости во главе с Гордоном с боем вышли на соединение с главной армией, безучастно наблюдавшей сражение. «Чигирин, — записал Гордон в дневнике, — ...оставлен, но не покорен»12.

Поведение командующего, который еще в ранней мо­лодости, когда вплавь атаковал сильнейшую армию и одер­жал победу в сече при Слони-городке, прославился своей отвагой, вызвало всеобщее недоумение и возмущение. Оно еще более усилилось, когда, приняв в свои ряды людей Гордона, Ромодановский приказал отступать к Днепру. Правда, что, после того как Кара-Мустафа бросился в погоню и вывел армию на открытое пространство, русские перешли в контрнаступление и заставили осман спешно ретироваться, но затем вновь продолжили отход. Правда и то, что визирь, в свою очередь, не счел возможным удер­живать Чигирин и вскоре отступил, довершив разрушение крепости. Но солдаты и стрельцы не простили Ромода-новскому его «измену и нерадение, что он... город Чигирин турским и крымским людем... отдал, забыв страх божий и крестное целование... и с турскими... людьми ссылался»13. Князь был убит во время Московского восстания 1682 года.

Исследование всех обстоятельств заставляет предпо­ложить, что бесчестье и смерть Ромодановского лежат на совести правительства и его уполномоченного в ар­мии — князя Голицына, которые использовали Ромоданов­ского в сложной политической игре.

В Чигиринских походах проявилась важнейшая уста­новка В. В. Голицына: война есть инструмент политики, подчиняется политике, а не определяет ее. То, что, с точки зрения военного, является бесчестным, для политика может быть единственно верным шагом. Эта позиция под­креплялась и общей несклонностью князя Василия к экст­ремизму как во внешних, так и во внутренних делах.

Странные действия командования привели ко вполне определенному политическому результату: Порта убеди­лась в превосходстве регулярной русской армии, в самых невыгодных условиях побеждавшей лучшие османские войска; Порте был дан шанс с честью выйти из войны, заключив мир на компромиссных условиях, когда русские отказались от Чигирина, а османы — от наступления на Киев и Левобережье. Россия не видела возможности про­должать войну под угрозой нападения изменившего ей союзника. Сановники Порты, поразмыслив и подсчитав потери в боях (от 30 до 60 тыс. лучших воинов), молча­ливо согласились с этим. В 1679—1680 годах военные действия практически не велись.

Точка зрения Голицына на основы государственной по­литики не была совершенно новой на Руси. Недаром он разыскал и взял с собой в поход единственный в России экземпляр собрания сочинений русского полководца и публициста Андрея Михайловича Курбского, бросившего в XVI веке гневное обличение в лицо тирану. Именно из библиотеки Голицына распространились по стране списки «Истории о великом князе Московском» и посланий Кур­бского Грозному, предупреждавшие о бесчеловечности ти­рании, о гибельности политики террора в собственном го­сударстве, о трагедии страны, где сила заменяет право­судие. Не случайно, вернувшись из похода, Василий Васильевич возглавил Владимирский судный приказ и принял активное участие во внутренних преобразованиях. Правый суд, справедливое налогообложение и полностью регуляр­ная армия — вот основные направления деятельности Го­лицына, поддерживаемой и одобряемой царем Федором, при котором сравнительно молодой и не самый знатный по­литический деятель занимает первое место в боярском списке (важнейшем документе Государева двора).

Сведения о реформаторских замыслах Василия Василь­евича, изложенные в книге, изданной под именем фран­цузского эмиссара де ла Невилля14, были весьма вольно интерпретированы историками, приписавшими князю на­мерение... освободить крестьян от крепостной зависимости!

В действительности в приведенной там беседе с князем речь шла о том, что мобилизованные в армию необучен­ные даточные люди представляют собой бесполезную в военном отношении массу, как и полки дворянского опол­чения. По мысли Голицына, было бы значительно лучше, если бы крестьяне продолжали мирно обрабатывать землю, внося умеренную подать и укрепляя государственную каз­ну, на которую можно содержать профессиональную ар­мию. Дворяне же, вмес